“Брат Массео так исполнился даром смирения, что с того времени постоянно пребывал в радости. И часто, когда молился, он подолгу издавал монотонный ликующий звук, наподобие приглушенного воркования голубя: у! у! у! – и так стоял в созерцании с выражением великой праведности и счастья на лице. И он сделался столь смиренным, что почитал себя малейшим из братьев. Когда блаженной памяти брат Иаков ди Фаллероне тайно подслушал, как тот воркует своим обычным манером, и спросил его, почему же не меняет он звук и тон голоса своего, брат Массео с великой радостью отвечал, что если некто обрящет всю благость в одном способе, то не найдет уже причин сей способ переменять”».
Бальтазар поднял глаза от страницы и внимательно посмотрел на Желле, будто давая тому возможность все прочесть в его взгляде.
– И? – осторожно вопросил Желле.
– Альфройд дважды ссылается на этот пример воркующего Массео в своем трактате о смирении. А значит, монахи-альфройдисты, скорей всего, практикуют данную форму смирения и, по примеру Массео, тоже потихоньку воркуют, словно голуби, во время молитвы. Что скажете, отец Желле, я прав?
Впервые Бальтазар увидел Желле смущенным; тот не знал, что ответить.
– Простите, – наконец вымолвил он, – мне неведомо это обстоятельство. Я не настолько хорошо осведомлен об особенностях молитвенной практики альфройдистов.
– Но вы можете узнать?
– Да, конечно! – с жаром отвечал Желле. – Все выведаю досконально.
– Прекрасно! Во-первых, проясните этот вопрос. А во-вторых, сделайте вот что. Найдите способ узнать, кто из монахов, издавая птичьи звуки во время молитвы – особенно во время вечерних и ночных молитв, – не воркует по-голубиному, но подражает голосам каких-нибудь других птиц. В-третьих, если таковые обрящутся, найдите в городе или в округе хорошего птицелова, который знает голоса птиц, проведите его в монастырь под видом кого угодно, лишь бы никто не знал, что он птицелов, и дайте ему тайком послушать тех монахов, чтобы он определил, голосам каких птиц они подражают. Сделайте все аккуратно и осторожно, чтобы не встревожить братьев и никого не вспугнуть, а потом доложите мне, каким именно птицам кто из монахов подражает. Это очень важно.
Бальтазар говорил строго и властно, словно был начальником Желле, а не приглашенным консультантом. Говорил таким тоном, что Желле не посмел ни ослушаться, ни возразить, ни усомниться в необходимости мер, предписанных Бальтазаром.
– Все будет исполнено, отец Ханс, можете не сомневаться, – подобострастно отвечал Желле, охотно, будто верный пес, подчиняясь воле собрата. – Все сделаю с сугубой тщательностью и осторожностью.
– Поймите меня правильно, – произнес Бальтазар, – я не говорю вам всего только по одной причине – чтобы вы были совершенно непредвзяты. Дело ведь тонкое, а предвзятость может навредить. Поэтому я сам на время устраняюсь, чтобы моя собственная предвзятость не сыграла со мной злую шутку, и все передаю в ваши руки.
– Понимаю, понимаю! – закивал Желле.
– А я буду ожидать вашего доклада, – сказал Бальтазар. – В любое время дня и ночи.
В ту ночь Бальтазар бодрствовал: он молился об умерших язычниках и еретиках, страдающих в аду. Когда-то в молодости он прочел житие святого Макария Египетского, жившего в четвертом веке, и его глубоко впечатлил в этом житии один эпизод, где описывалось откровение, полученное святым Макарием во время разговора с черепом.
