«Зеркальце, что ли, поднести к ее ноздрям?» Илья нагнулся. У него не было опыта отличать умирающих людей от покойников. Но женщина под одеялом чертовски напоминала труп. Илья прислушался. Женщина внезапно всхрапнула. От неожиданности Илья вздрогнул и обронил квитанцию. Выдохнул облегченно, пошарил взглядом по полу. Сине-белая бумажка куда-то запропастилась. Илья присел на корточки, проверил под кроватью.
«Вот ты где!» Он сунул руку в полумрак между паркетом и дном кровати. Подцепил квитанцию, начал выпрямляться. Пани Ерабова подняла веки. Она смотрела на гостя затуманенным взором. Сухие губы шевелились.
– Не бойтесь, – произнес Илья. – Я почтальон.
– Почтальон, – повторила пани Ерабова чуть слышно. Сместила взгляд влево и спросила: – А это кто?
Илья, зная, что в комнате, кроме них двоих, никого нет, посмотрел через плечо.
– Здесь только мы.
– Вон он, – настойчиво и капризно сказала старушка. – Нельзя ему тут быть. Это неправильно.
– Извините, – зачем-то сказал Илья.
– Уходите оба, – приказала старушка. – Немедленно уходите. Хватит меня пить.
– Хорошо.
Илья попятился, виновато улыбаясь, и напоследок посмотрел в затененный угол. Конечно, там никого не было, но холодок проник под одежду, под кожу Ильи. Возникло стойкое алогичное ощущение, что из теней его кто-то изучает. Обжигающий, как крапива, взгляд незримого наблюдателя, которого видят лишь старики на пороге смерти да сходящие с ума почтальоны.
Люминесцентные трубки опять замигали над головой. Клак-клак. Одна из ламп окончательно погасла, и стало еще темнее. Сумерки пахли чем-то несвежим: застоявшейся водой, пропитанными гноем бинтами, протухшей колбасой. Уборщицы тщетно пытались замаскировать амбре чистящими средствами, но к рассвету запашок, чей источник Илья не мог определить, снова пробивался. Заступив на работу, Илья спросил у Божедары, чем это смердит, но вопрос встретил полное непонимание.
Илья поднял глаза к лампам. Он дежурил у принтера, следя за тем, чтобы своенравная техника не зажевала документы. Принтер Microline исторгал многометровые рулоны дешевой бумаги, застревающей подобно тому, как почтамт застрял в девяностых, остро нуждающийся в ремонте и современном оборудовании.
Клак-клак – сделали лампы. Высокий пластиковый потолок измарали пятна плесени. Ветвящиеся мицелии оккупировали плинтус. Пушистые серые комочки налипли на стены.
«Разве это не вредно?» – подумал Илья и посмотрел на коллег. Похоже, плесневые грибы и аромат гниения беспокоили только его.
Был, согласно графику, «зеленый» день, второй округ, столы и шкафы справа. Левую сторону отдали Карелу. Карел обсуживал те улицы, на которые сегодня взвод не ходил, он доставлял зарубежную корреспонденцию и «однашки» – помеченные знаком «D+1» приоритетные письма, которые не будут ждать до завтра.
За компьютером, сошедшим с конвейера примерно тогда же, когда Илья родился, словачка Божедара вносила письма в базу данных. Экран озарял мерцающим светом ее остекленевшие глаза. Рука подносила конверты к сканеру, отточенность движений контрастировала с вялым и отстраненным обликом женщины, будто она пришла на работу во сне. Такой же вялой, потухшей была Ленка, ногой утрамбовывающая содержимое перегруженной тележки. И пани Весела, заполняющая почтовые извещения. Ленку и Веселу отличала нездоровая худоба, а Божедару – нездоровая полнота. Их волосы секлись, ногти отслаивались, никто из них не пользовался косметикой. Зато ею пользовался пятый взводный, Карел. Начальство не имело ничего против того, чтобы Карел приходил на работу припудренный. В тусклом свете ламп пятидесятилетний мужчина напоминал загримированный труп, потрескавшуюся викторианскую куклу, какие выставлялись в музее игрушек при Пражском Граде. Карел тоже словно бы спал на ходу, сомнамбула, перебирающая конверты. Его глаза слезились, дыхание с сипом вырывалось из приоткрытого рта.
Илья вспомнил бабушку в гробу, другие гробы, с дядей Гонзой и дедом. Восковые лица покойников, заострившиеся черты. Волоски встали дыбом у него на предплечьях.
«Мертвые, – подумал Илья. – Они все похожи на мертвецов».
Он зазевался, а принтер воспользовался этим. Рулон скользнул в щель подачи, бумага порвалась. Чертыхаясь, Илья извлек из принтера лохмотья «уделака» и вывалил их в мусорное ведро. Придется печатать заново.
– Деньги в кассе! – крикнули из-за стеллажей. Чешские пенсионеры отказались переходить на банковские карточки, и пенсию им доставляли по старинке.
– Я схожу, – сказал Илья.
– Сходи, сходи, – пробормотала Божедара. Осенняя муха слетела со стальных жалюзи и села ей на щеку.
Илья хмурился, шагая по коридору. В «пещерах» трудились взводы, лишь изредка обмениваясь деловитыми репликами. Руки порхали, но лица были оплывшими и заторможенными. Водитель присел на подоконник и клевал носом в ожидании развоза. В комнате-аквариуме пани Моравцева не мигая таращилась в пустоту. Снова открытый рот, снова болезненная белизна кожи. Судя по фотографиям, висящим над столом, прежде пани ведоуци красилась и улыбалась, но те дни давно канули в лету. Моравцева напоминала мумию.
