– Вот теперь точно неуместно. Но нет. Бобылем, как говорится, живу. А у вас? Ну, то есть я читала, конечно, но не понимаю, сейчас вы как? В отношениях?
Моренко почему-то рассмеялся.
– В моем-то положении? Нет, тоже бобылем. Мне, милая моя, нельзя.
– Что нельзя? Жениться?
– Ага. Образно выражаясь. Есть, скажем так, моментики.
– Я не понимаю. Возраст? Контракт какой-то?
– Хотите мороженого? – Моренко бросился к ближайшему киоску, купил два рожка клубничного мороженого и два стаканчика холодного кваса. Долго возился с мелочью. – Вчера вы мне, а сегодня я вам. Услуга за услугу. В моем детстве тут тоже торговали чем-то. Семечки точно были, сигареты. Вон там стояли такие здоровенные аппараты с газировкой. Подходишь, кидаешь монетку, и в граненый стакан наливается шипучка. В сто раз вкуснее настоящей. И еще можно было спуститься прямо к реке, сесть на траву, лузгать семечки и смотреть на воду. Тишина. В тишине мысли спокойнее. И думать приятнее. Когда я сидел вот так на берегу, мелодии придумывались сами собой. Те самые, первые.
Они шли по набережной, и Моренко торопливо, с детским задором рассказывал о своем детстве в Бореево. Со вчерашнего дня он стал заметно веселее, воспоминания наполнились теплотой. Надя узнала о том, что в Бореево было всего две школы, причем одна – для детей из разных ближайших деревень. Их привозили на автобусах по утрам и увозили после обеда. Деревенские дети казались Моренко неграмотными чумазыми дикарями, и он с одноклассниками кидал им хлеб, как голубям. За это потом получил нагоняй от матери, а еще позже, классе в седьмом, влюбился в деревенскую дикарку Валентину и слонялся за ней целый год, добиваясь признания. Валентина походила на русалку, с большими зелеными глазищами – вот как у вас, Надя, – и пленила почти всех парней в двух школах. Но в итоге она выбрала мускулистого Кольку из десятого. Он стал бандитом и увез Валентину в Москву.
Рассказав штук пять историй про школу и юность, Моренко внезапно замолчал и погрузился в свои мысли, улыбаясь чему-то внутреннему. Как раз дошли до спуска к фестивальной площади. Заборы частично убрали, но пройти все равно было нельзя. На высоких металлических конструкциях трепетали растянутые транспаранты: «Волга – мать России» и «Бореево – сто лет на волне народной песни». Вдалеке была видна сцена, торчали арматуры и прутья, на которые работники натягивали плотное брезентовое полотно синего цвета.
– Знаете, вон там, за баррикадами фестиваля, если дойти до порога реки и продраться сквозь рогоз, можно выйти на мель и перебраться на другую сторону Волги, – сказал Моренко. – Мы постоянно туда бегали школьниками. Другая сторона реки – это как другой мир. Там все незнакомое, иное. Хотите сходить со мной?
– Куда? – Надя не сразу сообразила.
– На другую сторону. Переберемся на планету Земля-2, подальше от людей и чудовищ. – Во взгляде Моренко снова, как ночью, зародилось что-то едва уловимое, безумное. Он добавил: – К черту все. Ну должна же быть у человека попытка к бегству. Когда уже ничего не жалко, да? Угрожают, угрожают, но что они мне еще сделают?
– Кто? Кто сделает? Вы о чем?
– Неважно. Идемте? Хотя нет, вам лучше отказаться. Вам-то бежать незачем.
Он перестал улыбаться, закурил электронку, глядя с прищуром на широкую Волгу. Ветер растрепал волосы.
Снова смена настроения. Старческое. Творческое. Гениальное. Может, таблетки пьет, а тут забросил?
– Я не в спортивном, – буркнула Надя. – Туфли на каблуках, джинсы. Куда мне? Наверное, останусь.
– Правильно. Бегство всегда непредсказуемо. Поэтому люди и не убегают, ждут конца в таком положении, как их поставили.
– Это уже оскорбительно…
Моренко не стал ее дослушивать. Он обогнул сетчатый забор, легко перепрыгнул через бордюр и зашагал по траве к реке. Как вчера. Точно, без таблеток и психического тут не обошлось.
– Постойте! – Надя бросилась за ним, каблуки сразу увязли в земле, пришлось их сбросить и спускаться босиком.
Некоторые прохожие остановились, наблюдая. Сейчас начнут снимать на телефоны, выложат в Интернете. Главное, чтобы Моренко не стал чудить.
– Не нужно идти, – отмахнулся он, когда Надя попыталась ухватить за руку. – Я сам. Попытаюсь. Ну, разок всего. Вчера, знаете, когда был в номере, причудилось всякое. Твари речные, покойнички без глаз. И тут мне сразу все вспомнилось. Договор, невеста, алчность моя ненасытная. Грех, знаете, в тщеславии. А что мне кто сделает? Я богатый гость!
– Что вы такое несете? – Она обогнала Моренко на склоне и пошла чуть впереди, чтобы удержать того от прыжка в воду. Камешки и сухая трава царапали подошвы.
– Я, Надя, совершил ужасную ошибку в жизни. И нет мне покоя, – пробормотал Моренко.
Дойдя до реки, он резко свернул вправо и углубился в скрипучие заросли рогоза. Забора тут уже не было, поэтому Моренко быстро обогнул стройку и вышел к месту, где заканчивалось благоустройство набережной.
– Вы же не собираетесь топиться? – спросила Надя.
– Если бы, – ответил Моренко.
