– Так послушай. Чтобы женщине стать ведьмой, она должна душу продать дьяволу – тогда и получит ведьмовские способности. А вештица, ей не обязательно душу продавать, часто она уже с рождения такая – волшебная. Потому что зачата была в особый день и час. Вештица может превратиться в мотылька и влететь в чужой дом. Поэтому, если увидишь мотылька, на всякий случай перекрестись и скажи: «Спаси меня Бог от нее», – вдруг это вештица. Она может похитить с неба месяц, превратить его в корову и выдоить лунное молоко. Правда, никто не знает, что она делает с тем молоком, но я тебе скажу. – Снежана положила ладони себе на груди, нежно погладила их, помяла круговыми движениями, развела руки в стороны и продолжила: – Она поит этим молоком избранных мужчин. А избранные мужчины у вештиц – всегда чужие мужья. Вештица крадет сердце мужчины из груди во время сна. Прикасается волшебной веточкой – и грудь раскрывается. Достает сердце и поедает его. Раскрытая грудь смыкается, как и не было ничего, но только сердца в груди больше нет. – Она навела на Петра палец с голубым ногтем. – Проверь, где твое сердце?
Петр не думал этого делать, но рука сама поднялась и легла ладонью на грудь, и он с тревогой понял, что там, внутри грудной клетки, пусто, сердце не билось, а пустота на его месте как будто коснулась холодными губами его ладони, пройдя сквозь кость и плоть. Он в ужасе отдернул руку, чувствуя, как леденеет на ладони след поцелуя страшной пустоты.
– Ты уже мертв, хоть и кажется тебе, будто живешь, – произнесла Снежана. – Твоя жизнь отнюдь не внутри тебя. Сейчас смерть вложит в тебя иллюзию жизни. Как таксидермист, который набивает чучело опилками. И ты вновь услышишь якобы стук своего сердца. Но не обманывайся: это не он. Это отсчет времени твоей смерти. Маятник твоей обреченности. Мужчина, у которого вештица украла сердце, обязательно умрет, ведь он должник смерти, она позволяет ему жить до поры без сердца – жить мнимой жизнью зеркального образа, что задержался на стеклянной глади, после того как первообраз сгинул из реальности.
В ту же ночь Петру снился сон. Он бежал по ночным улицам, а за ним летел мотылек. Белый мотылек. Живая снежинка. Пушинка. Мазок бледной темперы на холсте ночи.
Петр знал, что в мотылька обратилась проклятая вештица и надо успеть добежать до родного порога, проскользнуть в дверь, а чертову тварь оставить снаружи.
Из темноты на него смотрели незримые чьи-то глаза и дырявили, дырявили душу! Взгляды-иглы вонзались в нее. Взгляды-спички ее обжигали. Взгляды-дыроколы смыкались, как челюсти, с двух сторон, соприкасаясь полюсами противоположных зарядов, прокалывая в душе черные дыры, из которых вылетал ядовитый сквозняк космического безумия.
Под надзором невидимых соглядатаев он бежал по дну воздушного океана, где затонул весь мир, потерпевший катастрофу высоко в небе и канувший в пропасть томительной обыденности, на самое дно, – наш ангельский «Титаник»! И белый мотылек преследовал его по запаху панического страха.
Он успел. Добежал. Приоткрыл дверь. Протиснулся. Захлопнул за собой. В изнеможении привалился к стене в прихожей и сполз по ней до самого пола. Сидел, тяжело дыша.
А мотылек бился во входную дверь, и та дрожала, сотрясаясь от бешеного натиска.
И шепот, как змея, прополз под дверью и в ухо прыснул ядом.
«Ты слышишь? Знаю – слышишь! – пузырился яд, растекаясь в голове. – Тебе долг мешает освободиться? Жена, дочь, семья! Это удерживает тебя на краю? Но ты же знаешь принцип: когда гора не идет к Магомету, тот сам идет к горе. Когда стоишь на краю и не прыгаешь в бездну – бездна сама, как кошка, прыгает тебе на грудь. А ведь в твоей груди уже пустота, ты помнишь? Пустота, способная вместить все бездны мироздания».
Алена торопилась рассказать Ксении все, что она выудила из своей последней медитации, куда окунулась, будто ныряльщик за жемчугом – в опасные зыбкие тени морской глубины.
Ксения не слышала звуков, едва доносившихся из динамика смартфона, брошенного на пол, но даже услышь она все, то ничего бы не поняла. Человеческая речь уже не воспринималась ею как речь. Алена говорила в пустоту:
