Жизнь после смерти не стала для Петра сюрпризом. Он так и предполагал, что его ожидает не аннигиляция, но некое существование, правда, неясно, в чем оно будет выражаться. Он не имел никаких убеждений – ни религиозных, ни оккультных, – из которых мог бы составить представление о том, какова она, жизнь за гробом. Просто верил, что есть она, такая жизнь, и все. Но вот чего он никак не думал – что загробное бытие настолько похоже на самое обыкновенное сновидение. Как будто ты просто заснул и провалился в сон – муторный, нелепый, тревожный, сумбурный, иногда страшный, подобный липкой паутине, что слегка отпустит лишь для того, чтобы тут же вновь оплести своей сетью. Но пробудиться от этого сна уже невозможно.
«Какова, однако, шутка! – подумал он. – Столетиями смерть называли успением, то есть сном, и она, тварь, именно сном и оказалась! А все гадали, ломали головы над загадкой смерти, ответ же на самом видном месте лежал, веками лежал, спрятавшись за элементарным психологическим эффектом: правильный ответ просто не принимали всерьез».
Теперь он понимал основу механизма смерти. Когда тело спит, разум и воображение оторваны от объективной реальности, от которой остались лишь объедки воспоминаний и впечатлений. Жизнь разума вне реальности, в самом себе – это и есть сон. Смерть загоняет разум в ту же самую камеру сенсорного голодания, где нет зримых образов из объективного мира, нет его звуков, запахов, тактильных ощущений. Лишь воспоминания о мире. Почти как в глубоком сне.
Если допустить возможность существования разума без тела, то надо допустить и другое: смерть – это гигантский кошмарный сон, в который проваливаются все мертвецы. Сон вне мозга, вне черепной коробки, один на всех, настолько необъятный, что в нем, как в лабиринте, можно разойтись и никогда больше не встретиться или, напротив, встретить тех, кого не ожидал.
Петр представлял себе смерть как бесконечный кусок подгнившего мяса, проедаемый червями, создавшими в нем грандиозный многоуровневый лабиринт извилистых туннелей. Себя он воображал одним из тех червей, пожирающих вечное мясо смерти. К такой участи он готовился всю жизнь, в каждом сне тренируясь быть загробным червем, в каждом сне получая свой маленький кусок смерти.
«Жизнь – лишь короткий плевок в цель, – думал он, – а цель есть смерть, и этот жалкий сгусток слюны, который я всегда считал своим разумом, своим „я“, эта мерзкая жижа самосознания наконец обрела свое подлинное место».
Смерть как ничто другое располагала к размышлениям, бесплодным и бесконечным. Мысли роились вокруг его «я», будто мухи, намертво влипшие в гравитацию гнилостного смрада.
Загробный сон был зубастой пастью, и эта пасть, лениво работая челюстями, пережевывала Петра – все, что от него осталось.
Ему снилось, что Снежана, эта психопатка, которая так старалась его обаять и околдовать, выкопала черную яму, в которую он в конце концов провалился, и на дне той ямы она жадно впилась в него, высасывая волю и желание.
Сон смерти – вот еще один образ – был мясорубкой, ее ножи и шнеки вращались, перемалывая тебя, и ты вращался с ними, разделяясь и разобщаясь, сталкиваясь и смешиваясь с самим собой, противопоставляясь самому себе сегментами своего дробленого самосознания.
Как будто у тебя болит все тело – каждая мышца, косточка, жилка, нервишка, клеточка, – искры боли вспыхивают всюду, и ты уже не ты, а все эти вспышки, эти мерцающие звезды необъятного космоса, и нет в нем ни верха, ни низа, ни опоры, ни основания, ни перспектив, ни ретроспектив.
Еще при жизни бывали такие муторные сны, где ты терял себя, терял опору под ногами, терял цель и смысл и потом с облегчением обретал все это, выброшенный из раструба сна в реальность. Но здесь не будет пробужденья, не будет берега, и ты не станешь целостным существом, не осознаешь вновь свое «я», не вырвешься из морока. Мучительные рвотные спазмы, выворачивающие наизнанку, не кончатся никогда, ведь ты уже не человек, которого рвет, а сама рвота, поток, и ты выташниваешь самое себя из себя.
«Папочка, – слышал Петр голос дочери, – расскажи мне сказку!»
Сказку? Конечно, девочка моя, сейчас, только соберусь с мыслями…
«Сказку, папочка, сказку, сказку за сказкой, много сказок!»
И его тошнило пузырящимся потоком сказок прямо в лицо дочери, которая жадно ловила ртом эти выплески, летящие в нее, слизывала их со своего лица по-змеиному гибким языком, неожиданно длинным.
И просила еще.
«Смотри, папочка, у меня волшебные камешки, вот они!»
Она показывала ему, и он видел что-то страшное в ее руках, словно эмбрионы трех младенцев, вырванные из чрева, – сгустки какого-то безумия, воплощенную боль, застывшие крики ужаса.
«Мама Ксения подарила маме Снежане».
Ксения?.. Подарила?..
«У меня теперь две мамы, только одна уже ненастоящая, потому что бывшая, больше я ее не люблю, я с ней только играю – вот так…»
