«Это был настоящий мужчина, — начала бабка, — теперь такие перевелись. Мне ли не знать: он водил меня на поле с просом, и я на себе испытала его мужскую силу. Вместе с ним мы варили настоящую тенгету, а не ту бурду, которой вы с Абдуллой опаиваете народ. Деду не давала покоя память о прошлом и опасения перед грядущим. Объяснял он это тем, что довелось пережить ему еще мальчишкой, на пороге юности. Лишь по рассказам знал он о происшествии на илморогском базаре. Доходили до него вести и о других геройских подвигах, но все они случались в чужих, далеких краях. В то время велись кровавые битвы с чужеземцами — сама знаешь, что все земли и по эту сторону Дагоретти были тогда собственностью отрядов, возглавляемых Ваиаки. Если пересечь Вангиги, оставив хребты Коннанге справа, то выйдешь к Ритхиге, здесь живет племя муниу — оттуда родом твоя мать. Дед слышал о битвах, но думал, что в Илмороге такое невозможно. А вышло иначе. Женщин и детей укрыли в пещерах и лесах. Молодые воины в Илмороге не желали, чтобы их снова застали врасплох среди ночи, они приняли клятву Ндеми и готовы были защищать свою землю и скот. Твой дед спрятался в амбаре, отказался уйти в горы с женщинами и подростками. Он еще не прошел обряд посвящения в мужчин и не мог участвовать в сражении наравне со взрослыми. От обиды слезы вскипали у него на глазах. Он рассказывал мне, что копья наших воинов сверкали в закатном солнце, точно пламя. Смельчаки шли на верную смерть, их косил огонь, с треском выскакивающий из диковинных деревяшек… но отважные воины с боевым кличем продвигались вперед, пока враг не дрогнул и не обратился в бегство… Весь цвет илморогского воинства остался лежать на земле. Дед плакал от своего бессилия… В следующий раз, клялся он… в следующий раз… Но случай представился не скоро, твой дед к тому времени успел состариться и годен был только в подавальщики… Тогда-то ему довелось услышать передаваемую шепотом весть, что в стране по имени Россия крестьяне, взявшись за копья, отбили у врага в бою ружья и прогнали неприятеля прочь. Интересно, русские тоже черные, как мы? И неужто они прогнали европейцев? В английском лагере, где он служил, дед стянул винтовку и поклялся, что уж в следующий-то раз… Но в следующий раз призвали не его, а сыновей. Однако дед припрятал оружие и никому о нем не говорил, даже от меня таился. Он дряхлел, его одолевали сны… земля, скотина… Он рассчитывал увлечь своей мечтой твоего отца, ведь тот побывал на Большой Войне. Другие юноши рассказывали о боевых действиях в Индии, в Китае… Но твой отец сбежал. Это подкосило деда, казалось, его час так и не наступит, а мечты все не давали ему покоя, он метался во сне, стонал. Наконец не выдержал, открыл мне свой секрет… Я советовала выбросить все из головы. Думала, он меня послушается — не тут-то было!.. В наших краях объявился тот белый боров — знаешь, он заставлял людей самих рыть себе могилы перед расстрелом, — хотел дознаться, кто помогает отряду Оле Масаи… Народ согнали на сходку. Боров пригрозил, что преподаст нам всем урок, Его выбор пал на двух юношей. Велел старикам рыть для них могилы, спросил, нет ли добровольцев на эту работу. И такой нашелся… все решили, что твой дед спятил: сам вызвался! От стыда я готова была сквозь землю провалиться, заревела: мой мужчина оказался m поверку женщиной! Он как ни в чем не бывало отправился за своим заступом. Значит, все его мечты — от старческой немощи и слабоумия. Все смотрели вслед, пока он семенил к хижине… Вот он зашел в амбар и появился с чем-то вроде лопаты на плече… Женщины заголосили, проклиная его… Я решила смыть с семьи позор, помешать предательству. И вдруг… никогда не забуду этой минуты… он схватил лопату наперевес, и оказалось, что это вовсе не лопата, а «секрет», что хранил он все эти годы, и навел винтовку на белого борова… Мы видели, как задрожал белый, и ждали щелчка… Жаль, тебя там не было… Я гордилась дедом, так гордилась… Мне не стыдно было смотреть людям в глаза… Но выстрела мы не услышали. Осечка… Винтовка давно вышла из строя. Дед несколько раз нажимал на крючок, да все без толку. Его схватили и повесили. Он ни о чем не жалел, не просил о пощаде. Настоящий мужчина, воин мой…»
Ночью бабка умерла… я никогда не забуду ее последних слов, радостных и гордых. «Я иду к тебе, мой воин…» — шепнула ока, и глаза ее закрылись.
Карега явственно представил себе все, словно сам был очевидцем героической гибели деда, сдержавшего клятву юности, принесенную еще в прошлом веке.
— От бабки я узнала, почему отец до своего ухода из дому вечно бранился с матерью, и тень их взаимной неприязни падала на детей… Карега, могла ли я допустить, чтобы эта земля досталась Африканскому экономическому банку? Нет, лучше уж торговать собой, — с горечью заключила Ванджа.
В нем затеплился огонь прежних симпатий к Вандже. Он протянул к ней руку. Она ждала, взволнованная. Но, не успев коснуться ее, Карега понял тщетность своих намерений, поднес руку к затылку и почесал, не находя нужных слов.
