— Ну что ж, — сказал Габри после непродолжительного раздумья, — возможно, это хорошая мысль. Мы и в самом деле бедняки ученые, взять с нас нечего, а, если по дороге кто попросит нас прочитать латинскую молитву, или сочинить любовное письмо, мы не откажемся выполнить сей труд за небольшое вознаграждение.
При упоминании любовного письма Феликс вновь подумал о бедной Груше, лежащей под крестом с латинской эпитафией в русской земле. Первое время после гибели девушки он отчаянно тосковал по ней, но теперь заметил, что с каждым днем воспоминания сглаживаются, становятся похожими на печальную музыку, звучащую в отдалении. Феликс припомнил, как покидал Антверпен после смерти милой матушки, тогда Габри сказал, что в дороге легче справиться с болью от потери близкого человека. Это действительно такая магия у дорог и путешествий, или я просто любил Аграфену меньше, чем она меня, сомневался Феликс. А возможно, после ухода Амброзии я вообще уже не способен по-настоящему любить другую женщину?
У выезда из Киева располагалась корчма, возле которой стояли гулящие жёнки, по обычаю, отчего-то заведенному среди схизматиков, ярко накрашенные белилами и румянами, с бровями, подведенными сурьмой. Возможно, это была традиция, корнями уходящая в обычаи Византии. Славянские предки нынешних здешних жителей, попадая в Константинополь, загорались страстью, глядя на тамошних раскрашенных гетер. Теория показалась Феликсу занятной, но, увы, проверить ее не представлялось возможным: магометане давно переименовали столицу Оттоманской империи в Ыстамбул и навсегда сокрыли чадрою лица тамошних прелестниц от взглядов христиан. А в католических странах церковь обрушивалась с гневными инвективами на стареющих модниц, желавших маскировать под косметическими ухищрениями свой истинный вид. Сатанинские уловки, вот как они это называют, и суровые реформаты именно в этом католикам не противоречат. Подъехав к самой толстой и пожилой гулящей, ван Бролин склонился с высокого татарского седла, передавая женщине белила, сурьму и румяна, оставшиеся от Аграфены. Больше материальные предметы не будут напоминать Феликсу о ней. Ему еще не исполнилось шестнадцати, и весь мир лежит перед копытами его лохматого выносливого конька. Удивленная женщина что-то проговорила Феликсу вслед, но он даже не слушал.
— Ты уже назвал свою скотинку? — крикнул он Габри, который остановился в отдалении, поджидая друга.
— Нет еще, — отозвался Габри. — Ну, пусть будет Крым.
— А мой тогда — Москва.
— Москва это слово женского рода, — улыбнулся Габри.
— Плевать! — махнул рукой Феликс. — Кто об этом знает, кроме самих московитов, чьи земли мы, наконец, покинули!
Народ окраинных земель отличался от своих северных единокровных братьев: если мужчины в оставленных недавно друзьями землях были все без исключения бородаты, а женщины кутались в платки, то здесь мужчины часто ограничивались усами, а головные уборы женщин уже включали в себя чепцы и фетровые шапочки, иногда ярких расцветок. Местные села тоже отличались от северных, в которых дома строили только из бревен, а кровлю мостили соломой или дранкой — окраинные жители нередко возводили глинобитные мазанки, а на соломенных кровлях часто гнездились аисты. Правда, заночевать в такой
— Пресвятая дева! — Феликс уставился на встречную колымагу, из широкого окна которой выглядывало хорошенькое женское личико. Молодая дама скользнула взглядом по смуглому парню на татарской лошадке, опустила глаза, но не спряталась от нескромного молодого человека в глубине за окошком.
— Ты ведешь себя неприлично, — сказал поравнявшийся Габри. — Ее муж, отец или брат пристрелит тебя за такое.
— Ты о чем? — не сразу понял Феликс. — Ах, это… Но видел ли ты на ее шее брабантские кружева? Точь в точь, как закупленные нами для Московии!
Габри фыркнул и отвернулся. Некоторое время они ехали в молчании, потом стало вечереть, и они нагнали паренька, идущего в попутном направлении с двумя котомками за плечами. Обернувшись на стук копыт, парень вскрикнул и бросился наутек, что было мочи. Феликс чертыхнулся и поскакал за ним — благо, по обеим сторонам дороги простирались убранные поля, и спрятаться боязливый попутчик нигде не мог.
— Постой, мы не татары! — крикнул Феликс, существенно сократив расстояние. — Мы студенты, черт, studens sumus!