За копейку и татарскую саблю в придачу бородатый паромщик согласился перевезти трех лошадей и двух молодых парней. Феликс все никак не мог понять, кто заправляет этой странной переправой, расположенной на двух берегах реки Десны. Вроде бы здесь не чувствовалось подозрительного московитского отношения к проезжающим людям, хотя бородатые и одетые по-московски паромщики выглядели, как подданные царя. Но правобережной корчмой заправлял горбоносый еврей в ермолке, что в московском царстве было делом невиданным. На всякий случай, оба друга сняли засаленные и грязные татарские халаты и набросили их, как попоны, на неоседланную кобылку.
— Странное место, — обратился по-русски Феликс к еврейскому мальчишке, сунувшемуся за лошадьми. — Насколько я могу судить, это уже Польско-Литовское королевство?
— А вам это так сильно важно? — ответил мальчишка вопросом на вопрос. Но, не дождавшись ответа, продолжил: — Тут пограничье, монах, кожен день никто не ведает, шо будет завтра. Может, стрельцы навалятся, может, татарва нагрянет, знай, не зевай. Пока-то платим потихоньку пану Константину Острожскому, и с той стороны напастей не ждем.
— Кто такой пан Константин? — спросил Феликс.
— Откуда ж вы приехали, что ясновельможного князя Острожского не знаете? Не иначе, как из самой Москвы? — округлил глаза юный иудей.
— Не суди проезжих по внешнему виду, отрок, — пришел на помощь Габри, тут же перейдя на немецкую речь: — Показывай, где тут стойло, да задай вот этим татарским лошадям свежего сена.
— А для кобылки найди овса, — добавил Феликс, вспомнив, что многие евреи говорят на особом диалекте немецкого языка.
Мальчишка занялся лошадьми, а друзья проследили, чтобы слово не разошлось у него с делом.
— Ты знаешь, в чем чаще всего обвиняли колодников на допросах в Московии? — спросил Габри, убедившись, что вокруг них посторонних нет. И, в ответ на покачивание головы Феликса, сказал: — В измене за польское золото. Если по эту сторону границы порядки хотя бы отчасти сходные, мы всячески должны постараться перестать быть похожими на московитов.
— И как это сделать, если мы одеты, как монахи-схизматики, татары, или московское отребье? — поморщился Феликс.
Они расположились в полутемном углу, попросили принести горячего сбитня, жареной рыбы и каравай свежего, только что из печки, хлеба. Потом, услышав цены и посчитав остаток денег, рискнули добавить в заказ гороховую похлебку с кусками баранины на костях. Снаружи зарядил затяжной осенний дождь, выходить из корчмы совершенно не хотелось, но денег уплатить за ночлег у них уже не было. Впрочем, рассчитавшись за еду, они могли бы попросить хозяина дозволить им переночевать в конюшне. Это было бы пределом их мечтаний после долгих скитаний по лесам.
Между тем, в корчме, где поначалу заняты были почти все столы, появились бродячие гусляры и вместе с ними пожилые размалеванные жёнки. Вероятно, в приграничье не было большого количества мест, способных приютить и развеселить усталых путников, да и цены здесь не кусались, как могли судить бывшие купцы, проехавшие всю Европу. За самым большим столом расположилась компания запорожских казаков. Эти были уже изрядно навеселе, пели песни, обнимались, и дерзко поглядывали по сторонам, выискивая, кого бы зацепить. Поскольку ни молодой шляхтич в красивом лиловом кунтуше, сидевший за столом с младшим братом или сыном, ни четверо православных монахов не горели желанием стать на пути десятка захмелевших воинов, вскоре монахи собрались в путь-дорогу, а шляхтич — в комнату наверху.
— Далеко ли отсель до Киева? — спросил Феликс, расплачиваясь с хозяином.
— До Остера полдня пешего ходу на полночь, до Киева вдвое против этого, но на полдень, вдоль реки. Места беспокойные, по правде, уж больно лютуют крымчаки. — Еврей поправил сползавшую с головы ермолку, потом спросил: — Не угодно ли будет заночевать у меня? Дорого не возьму.
В итоге договорились о ночлеге в конюшне, откуда выехали с рассветом, направляясь на юг. Наплавная переправа через широкий Днепр и еда отняли последние деньги, поэтому ночевали прямо у конного базара на Подоле, где на следующее утро продали верную кобылку, тащившую их одноколку от самой Москвы. Татарские луки со стрелами, оставшиеся сабли и меховые малахаи отдали почти даром, но, подсчитав, обнаружили, что по здешним низким ценам на еду они обеспечены питанием на два месяца вперед.
— Хорошее время года, — сказал Габри, когда они покидали Киев. — Наши неприхотливые лошадки прокормятся на подножном корме еще месяц, или даже больше, а мы сами, если не будем останавливаться, двигаясь по десять лье в день, достигнем Нижних Земель еще до зимы.
Феликс взглянул на обезображенное оспой лицо друга, на его новые волосы, в отличие от прежних, русых и довольно густых, напоминавшие свиную щетину.
— Конечно, Габри, — улыбнулся Феликс, — будем надеяться, что главные трудности у нас позади. Давай теперь говорить всем попутчикам, что мы школяры, едущие в какой-нибудь университет.