Грицько, ничего не говоря, развязал мешок с лютней, извлек несколько аккордов и снова поклонился нарядному вельможе и вставшему за его спиной оруженосцу с красным знаменем, на котором золотом была выткана шестилучевая звезда над лежащим рогами кверху золотым полумесяцем.
— Я князь Януш Заславский, — сказал магнат, — заезжайте в мой замок, посмотрим, каковы из вас менестрели.
Слуги наносили большую кадку горячей воды, где трое путешественников поочередно вымылись. Им даже принесли новые чистые портянки с бельем, чтобы потный конский дух не оскорблял нежные носы присутствовавших в обеденной зале дам.
Сама зала Изяславского замка впечатляла множеством факелов и ковров, головами оленей, кабанов и медведей на стенах. Среди чучел была даже рысь, вид которой напомнил Феликсу его первую женщину. Чернава, спасительница, где-то она сейчас, что делает, вспоминает ли о нем?
Между тем, их щедро накормили хлебом, кашей с луком и большим количеством сала, свежего, с розовыми прожилками, дали выпить и местный сбитень, называемый в этих краях
Не менее двадцати шляхтичей удостоились чести быть приглашенными за хозяйский стол, их шумное и грубоватое общество разделяли несколько дам и священник с тонзурой на седой голове. Феликсу было приятно вновь после двухлетнего перерыва увидеть духовное лицо своей веры, но взгляд молодого ван Бролина притягивал не святой отец, а прелестная Александра Гелена, шестнадцатилетняя княгиня Заславская, которая напоминала ангела в изысканном платье из бирюзовой парчи, так шедшем к ее белокурым волосам, собранным в высокую прическу. Завитые локоны молодой жены князя Януша спускались вдоль детских матовых щечек, на которых выступал нежный румянец, а сверху прическа едва прикрывалась вуалью с жемчужной нитью, которая поддерживала воздушный головной убор, не давая ему упасть. Нежная муслиновая ткань прикрывала глубокий вырез декольте, воспламеняя воображение. Феликс даже не обратил внимания, что Грицько, закончив трапезу, извлек свою лютню и запел, а Габри, вернувшись после выхода на двор, пристально смотрит на него.
— Те песни нам ведомы, — громко сказал князь, впервые обратив внимание на приглашенных молодых людей. — Нет ли чего нового, из Европы?
Грицько бросил на товарищей испуганный взгляд, попытался сыграть и спеть какую-то польскую песню, но и эта попытка не заслужила одобрения собравшихся. Шляхтичи, видя отношение хозяина, тоже заворчали, как сытые охотничьи псы, хозяин которых потихоньку притравливает новую дичь. Григориус начал новую песню, а Габри наклонился к Феликсу и прошептал ему на ухо:
— Ты хочешь нас погубить? Если будешь и дальше пялиться на княгиню, нас разорвут собаками.
Феликс недовольно посмотрел на друга, но взгляд от Александры Гелены отвел. Едва Грицько закончил петь, как рябой Габри, одетый в полотняную сорочку, похожий в этом простом наряде на любого из слуг, вдруг, не дожидаясь, пока прозвучат новые поношения в адрес репертуара их товарища, вышел в промежуток между краями подковообразного стола, поднял вверх правую руку и по-латыни произнес:
— Не угодно ли будет просвещенным патрициям, собравшимся в зале, услышать историю великого Энея, спасшегося из Трои, чтобы основать великий Рим?
Феликс подумал, что вряд ли кто-либо, кроме, может быть, ксендза, владеет здесь латынью в объеме, достаточном для понимания «Энеиды». Сомнения Феликса разрешились удивительным образом: сиятельная княгиня разомкнула коралловые губки, на прекрасной латыни одобряя идею Габри.
Бедный тринадцатилетний друг Феликса, еще не до конца оправившийся от болезни, с розовыми шрамами, обезобразившими лицо, и белесой редкой шевелюрой, похожей на свиную щетину, принялся декламировать громоздкую и величественную поэму. Ван Бролин шепнул Григориусу, чтобы тот встал за спиной чтеца и аккордами своей лютни заполнял тишину, когда Габри будет восстанавливать дыхание. Сам Феликс тоже два-три раза выступил вперед, чтобы прочесть короткие фрагменты поэмы, оставшиеся в его памяти. Надо сказать, что и Габри не знал всю «Энеиду», перескакивая с отрывка на отрывок, он совершенно упустил такие важные моменты, как смерть Анхиза, войну с царем Турном и несколько других. Поэтому Феликс несколько волновался, читая в конце любимые им строки про Энея, который: