— Я выйду замуж за мельника, — сообщила Яся серьезным тоном. — Сейчас он, правда, только сын мельника, но его отец умрет через год после нашей свадьбы.
— И от чего же умрет старый мельник? — спросил Габри.
— Известно, от чего люди умирают, — сказала девочка. — От смерти. Но его смерть злой не будет. А ты, рябой, злыми смертями сам пропитался, как на очаге салом каша пропитывается. Не видишь больше ты в жизни радости, а долг тебе любовь заменил. Плохо без любви-то, жалко мне тебя.
Феликс изумленно глядел на маленькую ведунью. Чумазое лицо девочки было широкоскулым и высоколобым, с коротким носом, типичным для славян, и широким, немного лягушачьим ртом. Она не была особенно красивой, скорее, самой обыкновенной, каких десятками тысяч рожали, выдавали замуж, угоняли в полон, у самих принимали роды столько раз, сколько способно было плодоносить их тело, а в конце причащали, соборовали, укладывали в домовину. Что именно в этом ребенке необычного? Почему взгляд ее сине-серых глаз до странности спокоен и будто бы обращен вовнутрь? Феликс никогда не верил, что слухи, временами будоражащие католический мир, о какой-нибудь безграмотной крестьянке, которой явилась Мария Магдалина или сама Божья Матерь, содержат в себе хоть зерно истины. В просвещенном Антверпене образованные люди были убеждены, что все это лишь хитрости церковников, с целью прославить Римскую веру и собрать мзду с паломников. А в кальвинистской Зеландии подобные «чудеса» считались лютой ересью и католической пропагандой.
— Бойся открытой воды, бойся женщину, которая любит пить кровь, — сказала Яся, повернув чумазое личико к ван Бролину, — а пуще всего бойся одетого монахом мужчину, который жарит людей над огнем, вроде как ты жаришь это мясо.
— Подкопти его с обратной стороны, — обратился Кунц Гакке к палачу.
В этой фразе содержалось неслышное для испытуемых указание, что жертву следует жечь без фатального ущерба для ее здоровья и жизни. Во-первых, на полу кузницы сейчас валялся не колдун, не ведьма и вообще не злодей, а всего лишь единственный сын кузнеца. Во-вторых, условия обычного допроса, как и все последнее время, не были соблюдены, и мальчик был не распят на решетке или дыбе, а просто связан. Палач лишь собирался поднести к нему с тыльной стороны раскаленную в горне кочергу. Но главное внимание Кунца было приковано к отцу ребенка, которого Отто крепко прижимал к себе одной рукой, а другой — вдавливал в горло кинжал. Ноги у кузнеца подогнулись, и он упал на колени перед инквизиторами.
— Не трогайте сына, ваша милость, — взмолился этот большой и сильный мужчина. — Я скажу вам все, что вы хотите услышать, но я не знаю, что говорить. Это был человек примерно вашего возраста, одетый в плащ, на вид горожанин. Он мог быть лавочником, слугой, ремесленником, купцом, даже дворянином. Я мог бы узнать его, если бы увидел, но ни его имя, ни род занятий мне неизвестны.
— Почему, человече, ты сразу всего этого не сообщил, а грозился вот этому доброму мастеру, — Кунц указал на палача, — выбить зубы, да еще и вышвырнуть вон, будто он уличный попрошайка?
— Я сказал ему, что работа моя, когда он показал мне обломок, — лицо, покрытое потом и копотью, выражало крайнюю степень раскаяния. — Но на дальнейшие вопросы я просто не знал, как ответить, и вот, рассердился. Простите, ради Христа и всех святых мучеников, я ведь не со зла!
Кунц еще раз посмотрел на лицо палача, под заплывшим глазом у которого раздулся фиолетовый синяк.
— Что скажешь, Карл? Простишь ли сего простеца, или оставишь ему клеймо на память? Решать тебе.
— Христос велел прощать грешников, — смиренно произнес палач заранее оговоренную фразу. — Но завтра воскресенье, и мастер, во искупление греха, должен посетить с нами богослужения в городских церквях, опознать и указать нам заказчика.
— Слыхал, что сказал Карл? — Кунц нагнулся и поднял с пола заплаканного мальчишку, а палач быстро развязал узлы, которые только что сам затягивал.
— Да, ваша милость, конечно, слышал, и помогу, — черные от копоти щеки пробороздили слезы облегчения.
Прием следователя, который подводит испытуемого к порогу отчаяния и боли, а вслед за этим вдруг дарует освобождение, практиковался инквизиторами с неизменным успехом. Теперь палач будет работать не под принуждением, а охотно и радостно, — таковы были давно знакомые Кунцу струны человеческой души, на которых он играл с превеликим знанием и умением.
Главной проблемой оставалось найти преступника среди прихожан: все-таки в городе было несколько церквей, а лютеране и кальвинисты имели свои молельные дома, тайные прежде, в эпоху Альбы, но после правления дона Луиса де Рекесенса, который не давал проявиться усердию инквизиции, они едва скрывались.