— Они бежали в ночь, перелезли через плохо охраняемый земляной вал вокруг Москвы, я ждал снаружи с лошадьми. Узнав о бегстве одной из двенадцати оставшихся претенденток на роль наложницы, царь снарядил погоню, но мы на полдня опережали самых быстрых
Габри, помнивший об отношении хозяев к туркам, при этих словах не забыл сплюнуть. Феликс, легко приходивший на выручку другу в Изяславском замке, здесь даже не мог представить, что будет говорить, если Габри вдруг запнется, или запутается в небылицах. Но того несло на крыльях вдохновения — он выдумал свою первую любовь, пережил ее, и теперь прощался:
— Представьте поле, степь, летние травы, которые волнами колышутся под ветром. За нами скачут разъяренные казаки, а впереди из-за холма вдруг наперерез выскакивает татарский разъезд. Начинается яростная сеча, и мы, пешие, оказываемся без всякого оружия в ее центре. Наделенный силой Геркулеса, Филопон сражается дубиной, как античный герой, выбивая из седел то казаков, то татар. Повинуясь его приказу, я выношу из боя девушку, но тут чернооперенная татарская стрела пробивает ее грудь и лишает милую Аграфену жизни. Последними ее словами была благодарность богу и возлюбленному, не оставившему ее в плену бесчестия. Она сказала, что за шесть последних дней своей короткой жизни испытала счастье, которое не изведала бы, проживи она в Москве хоть сто лет.
Габри снова отпил из оловянного кубка, вытер губы рукавом.
— После боя, в котором победителем оказался Филопон, остальные сражавшиеся перебили друг друга и сгинули, нам остались лошадки, на которых мы и доехали до самых владений польского государя и далее, до славных Чахтиц. Помяните же, господа и дамы, бедную Аграфену, которую мы похоронили под белой березой у поля, где стрела врагов Христовых оборвала ее жизнь. Друг мой оставил крест над ее могилой со словами Горация «Мы лишь пыль и тень». Но даже пыль и тень, господа и дамы, способна страдать и любить.
— Налейте всем вина! — воскликнул Габри. — Выпьем за упокой души прекрасной Аграфены из Московии!
Габри был младшим из всех сидящих в обеденной зале под чахтицким кровом, в сущности, бесправный чужак, и, тем не менее, каждый из гостей, включая могущественных владельцев Чахтиц, послушно выпил, повинуясь желанию рябого мальчишки.
— Ты столь красноречив, — промолвила Алжбета Батори, опуская золоченый бокал, — что создается впечатление, будто Аграфену любил именно ты, а не молчаливый… — она чуть наморщила высокий лоб, вспоминая, — молчаливый Филопон.
— Это оттого, ваше сиятельство, что ему до сих пор слишком тяжело упоминать об этом, — Габри опустил голову. — Простите вашему слуге, присвоившему право говорить о чувствах, которые испытывали другие.
Возвращались в свою каморку молча — Габри был вымотан донельзя вдохновенным выступлением, а Феликс не желал, чтобы его раздражение и гнев стали достоянием чужих ушей. Погоди, думал он, дай только выбраться отсюда!
Как бы ни так — дебелая служанка, состоявшая при графине, заступила ему дорогу рядом с каморкой.
— Проходи! — велела по-немецки остановившемуся Габри, дождалась, пока он отойдет и прошептала: — Вам велено следовать за мной, сударь.
— Куда? — если бы за ним пришел кто-то из давешних гайдуков, Феликс понял бы, что приказ исходит от хозяина замка. Служанка, которая мелькала несколько раз в близости от прелестной Алжбеты, оставляла мало вопросов о том, кто хочет его видеть. Феликс улыбнулся и наклонил голову. Я рискую жизнью, подумал он, и сразу вслед за этим: она красавица!
Ван Бролин успел задремать в покоях, расположенных на самом высоком уровне одной из башен. Снаружи грохотал осенний гром и лился дождь, но в камине весело трещали поленья, и служанка, проводившая Феликса сюда, несколько раз уходила вниз и вновь поднималась, натаскивая дров. Проснулся он, когда дебелой бабищи уже не было видно, зато на его грудь легонько ступила босая ножка, а ноздри затрепетали от аромата мускуса, лаванды и розового масла. Чувствительный к запахам женственности, Феликс не придал значение тому, что маленькая ступня была ледяной. Освещенная пламенем камина, Алжбета Батори распустила шнуровку платья и вынырнула из него, юная, гибкая, обольстительная. Феликс взрычал от возбуждения и сжал ее в объятиях. Холодная, как ледышка, белокожая графиня принимала его ласки, будто языческая богиня, снизошедшая к смертному. Феликс не заметил, как в тот момент, что его страсть взорвалась внутри ее лона, зубки Алжбеты впились в его шею. Она отпрянула с криком. Феликс увидел кровь на ее подбородке, запоздало понял, что кровь — его собственная.