— Между нами, Петер Тительман, в чьем ведении находился округ Дамме, не слишком-то усердствовал в раскрытии настоящих преступлений, — вновь наклонил голову Кунц.
— Вот поэтому я и не спешу обзаводиться в Брюгге отделением Святого Официума, — сказал епископ. — Народ вряд ли одобрит его деятельность после того, что натворили такие инквизиторы, как отец Петер.
— Народ, возможно, и одобрит, — сказал Кунц, — но наиболее преуспевающие горожане уже охвачены кальвинистской ересью, а в их руках деньги, должности, политическое влияние. Понимаю ваши сомнения, но вынужден напомнить, что, видя бессилие Римской церкви, отток прихожан в пользу протестантов будет продолжаться.
— Закончите ваш рассказ, — Ремигиус Дриутиус мягко вернул инквизитора к предыдущей теме, давая ему понять, что спора не будет. Брюжский епископ уже все для себя решил.
— Вправду любопытно, что тогда, в Дамме, вафельница с металлическими зубцами, найденная людьми профоса, была орудием преступлений, а сейчас орудием убийств был сам оборотень, использовавший металлические зубы, как отвлекающую уловку. — Кунц прищурился, разглядывая епископа. — Никогда не знаешь наперед, как обернется следствие, пока оно не заканчивается. Когда в пыточную камеру мой человек привел кузнеца, преступник не выдержал. Мы были наготове с цепями и оружием, но оборотню удалось ранить магистратского палача и моего фамильяра, прежде чем тварь окончательно не обезвредили. Столько лет исчадие ада жило под кровом почтенной вдовы Флипкенс, и ни разу себя не проявило. Домочадцы и сама госпожа Эрика пребывают в смятении чувств. Правда, возвращение домой оправданного сына послужит ей достаточным утешением.
— О да! — сказал прелат. — Воистину, это испытание для бедной женщины. Она одна из верных моих прихожанок. Возможно, вы удивитесь, преподобный Гакке, но именно я посоветовал Эрике обратиться к вам. Да-да, представьте, вы с отцом Бертрамом составляли лучшую голову трибунала священной инквизиции из всех, кого я когда-либо знал.
— Благодарю вас за эти слова, — без всяких внутренних усилий Кунц встал на колено и поцеловал епископский перстень. Кто бы мог подумать, что неудачник, будто бы в издевку назначенный Гранвеллой в Леуварден, с которым они общались без всякого пиетета много лет назад, сохранит высокое мнение об их трибунале. Они пересекались считанные разы в Нижних Землях, и вот тебе на… Кунц был почти растроган, и кошель с двумястами золотыми гульденами, отягчающий его пояс, показался ему незаслуженной взяткой. Правда, лишь на несколько мгновений.
— Еще я дам вам письмо с самой высокой оценкой вашей миссии в Брюгге, чтобы вы отвезли его к Луи де Берлемону, архиепископу Камбрэ. — Ремигиус улыбался теперь уже всем лицом. Необычный прелат. Действительно, похожий на святого. — Не думайте, что смерть вашего компаньона, отца Бертрама, оставила равнодушными клириков Нижних Земель. Епископ Утрехта плакал, когда узнал об этой потере, скорбели все, кто знал и помнил Бертрама Роша. Я в том числе, разумеется, и архиепископ Камбрэ вместе со мной, вот в этой самой комнате, где мы сидим, пообещал сделать все от него зависящее для поимки и наказания преступников.
Как он мог забыть? Как мог усомниться? Римская церковь всей своей мощью, вкупе с испанской инквизицией, стояла за его спиной. Он никогда не был один. Империя и вера ждали от него дальнейшего служения.
— Поезжайте в Камбрэ, инквизитор, — еще раз улыбнулся прелат. — Поезжайте к монсеньору де Берлемону, вашему архиепископу. Отправляйтесь сразу после сожжения оборотня. На церемонии народ непременно должен видеть и приветствовать вас, героя этого расследования, спасителя невиновных и бесстрашного охотника на кровавых порождений преисподней.
— Мы должны стоять рядом на площади, — кивнул Кунц. — Я буду за спиной вашего преосвященства, как был за спиной кардинала Гаспара де Кироги, архиепископа Толедского, на аутодафе в Кастилии.
— Вам нравятся эти церемонии? — вопросил прелат, подняв на Кунца кроткие синие глаза.
— Мне по душе все, что служит благу моего короля и святой католической церкви, — ответил Кунц Гакке.
Оборотень, примотанный цепями к столбу, выл и рвался, охваченный клубами дыма и языками пламени. Справедливость и правосудие торжествовали на площади Бург, напротив епископской резиденции. Кирстен Биверманс и Ремигиус Дриутиус на трибуне для зрителей были безукоризненно вежливы и обходительны друг с другом и с инквизитором в новеньком доминиканском облачении. Толпе из нескольких тысяч горожан не удалось вместиться на площади, где казнили нелюдя, но те, кто видели сожжение, потом рассказали остальным, после чего каждый житель Брюгге почувствовал себя сопричастным расправе над оборотнем.