Отойдя от владений дома де Линь на три-четыре лье по лесу, в обход деревень, Феликс подумывал о том, чтобы выйти на дорогу. Но вид его в красивой пажеской одежде с кружевным воротником, коротких сапогах для верховой езды и с кинжалом в руке был настолько странен, что, юный метаморф решил поступить по-другому.
Он полностью разделся, поместил кинжал между сапогами, аккуратно завернул сапоги в прочую одежду, и
На следующий день Феликс вышел на край леса. Далее простирались поля, а между ними шла дорога. Поскольку урожай был скошен, пространство издалека просматривалось, делая нежелательным переход через него в виде необычного для этих мест зверя. Выходило, что Темный облик Феликсу можно было использовать лишь при условии, что его не увидит никто из людей. Все-таки метаморфам, чей Темный образ совпадал с одним из местных животных, было легче, думал Феликс в человеческом обличье, натягивая сапоги. Некоторое время он шел по дороге, и вскоре его догнала крестьянская телега, вероятно, возвращавшаяся с какого-то рынка. Феликс придержал клинок под рукой, чтобы не привлекать к нему внимания, но глаза погонявшего лошадь крестьянина все равно расширились, обратившись на мальчика в пажеской одежде и с необычно смуглым цветом лица. После этой встречи, способной раскрыть направление, в котором Феликс передвигался, он решил вообще стараться не покидать лесов. Некоторое время это у него получалось: выходя на опушку в дневные часы, Феликс находил крепкое старое дерево и дремал на ветвях в ожидании сумерек. Пересекая открытые пространства в темноте, леопард почти не рисковал нарваться на людей. Несколько раз он видел чьи-то ночные костры, но обходил их по широкому кругу.
Между тем, начались осенние дожди и заметно похолодало. Ни в шкуре тропического зверя, ни в легкой человеческой одежде Феликс не мог согреться, и от этого все больше страдал. Наконец, его путь привел к неширокой, но быстрой речке, которая текла на восток. Некоторое время Феликс шел по северному берегу реки, но та приводила его то и дело к деревням и городам, которые приходилось обходить. В один из сумеречных осенних дней Феликс оказался при впадении речки, вдоль которой он шел, в другую, более широкую реку. На противоположном берегу большей реки возвышалась на горе красивая крепость из светлого камня, а под ней располагался какой-то город.
Некоторое время Феликс раздумывал и пришел к выводу, что ему до смерти надоело мерзнуть в лесах. Пожалуй, решил метаморф, в этих местах его уже искать не будут, и поэтому настало время вновь вернуться в теплое человеческое обиталище. Берега большей реки были соединены каменным мостом, покоящимся на семи мощных опорах. Вероятно, здесь был единственный мост в этих местах, поскольку при въезде на него стояла очередь всевозможных телег и повозок. Внимание Феликса привлек пестро раскрашенный крытый фургон, в котором, по-видимому, ехали в город бродячие артисты. Странный изжеванный наряд с дырками от клыков, в котором пребывал мальчик, худо-бедно в представлении окружающих мог сочетаться с уличными спектаклями, но уж никак не с одеждой крестьянина или подмастерья. Феликс решительно подошел к фургону, засунул кинжал между дощатым бортом и холщовой материей, натянутой на каркас, а затем красивым прыжком оказался прямо на облучке, рядом с ярко наряженным рыжим парнем, управлявшим лошадью. Рыжий удивленно покосился на возникшего ниоткуда попутчика.
— Простите за нежданное вторжение, — затараторил Феликс, наслаждаясь человеческой речью, без которой он обходился длительное время. — Но у кого же просить помощи бедному артисту, как не у своих коллег. Позвольте представиться, я Тиль Уленшпигель из цирка знаменитой на весь Антверпен укротительницы львов…
— Постой, помолчи! — замахал руками рыжий возчик. — Я ни бельмеса не понимаю ваше фламандское наречие!
Феликс, сконфуженный, тоже перешел на французский, которым он владел отнюдь не в совершенстве, а до пажеской службы в доме де Линь употреблял только в школе. Из глубины фургона показался немолодой мужчина, судя по цвету остатков волос, отец рыжего. С грехом пополам Феликс повторил заготовленную историю про свой успех в антверпенском цирке.
— Это уже четвертый Тиль Уленшпигель, которого я встречаю, — скривился старший артист. — Предыдущие трое были жалкие вруны и неумехи. А то, что вы, фламандцы, все треплете имя вашего древнего шута, не в состоянии выдумать ничего оригинального, говорит еще и о бедности вашей фантазии.