— Как называется ваш почтенный театр? — спросил Феликс, медленно выговаривая французские слова. Произношение артистов сильно отличалось от того, как говорили в Эно, и ван Бролин старался подстроиться под собеседников.
— Театр Момуса! — раздался звонкий женский голос, и, приподняв материю, закрывающую спереди фургон, показалось хорошенькое женское лицо, обрамленное ярко-рыжими волосами.
— Добрый день, мадам! — Феликс пустил в ход наиболее обаятельную из своих улыбок.
— Я не мадам, а мадемуазель, — поправила девушка, которой было на вид не больше двадцати. Феликс подивился, что огненный каскад девушки не убран под чепец, как это принято среди приличных жительниц Нижних Земель, но мысль его уже строила очередную французскую фразу:
— Простите, мадемуазель, меня зовут Тиль, но, если вашему батюшке будет угодно звать меня по-другому, я смогу выступать под тем именем, которым вы меня назовете.
— А что ты умеешь, Тиль? — спросила девушка, которую, похоже, не смущало присутствие старших отца и брата.
— Я знаменитый акробат и укротитель диких животных, — гордо сказал Феликс. Врожденная ловкость, он надеялся, оправдает первое, а отсутствие в балагане диких зверей поможет скрыть неправду о втором.
— А вот мы проверим тебя, — сказал хозяин фургона и отец двоих рыжих молодых людей. — Сразу, как въедем в Намюр.
— Как вам будет угодно, мастер, — поклонился Феликс.
Между тем, фургон медленно втянулся на мост, где стояла стража, и подручные местного профоса брали деньги за проезд. Решив, что он уже принят в труппу, молодой ван Бролин воспользовался тем, что стражники обратились к артистам, и незаметно, с кошачьей грацией, просочился вовнутрь фургона. Оказалось, что там, на груде каких-то тканей, скорее всего, декораций или сценических одежд, спала еще одна женщина, уже немолодая, возможно, супруга хозяина театра.
— Мама, смотри, у нас новичок, — подтвердила догадку Феликса рыжая девушка.
Свет кое-как проникал сквозь раскрашенный холст, натянутый на каркас, Феликс, присевший рядом с женщиной на какой-то сундучок, увидел, что та открыла мутные глаза и в свою очередь заметила его. Подобие улыбки обозначилось на губах проснувшейся женщины, но впечатление портили растрепанные волосы, в которые набилась солома, и отсутствие переднего зуба.
— Какой хорошенький, — хрипло сказала женщина, поднимая руку и запуская пальцы в шевелюру Феликса, — Козетта, я забираю его у тебя, — рыжеволосая красотка тихонько прыснула, услышав эти слова. — Как тебя зовут, юный Купидон?
Что за отношения здесь у них, устало подумал молодой ван Бролин. От женщины разило винным перегаром и чем-то кислым, ее ласка была не из числа приятных. Феликс почувствовал вдруг, сколь сильно он соскучился по матери. В Темном облике это не так проявлялось, зато в Человеческом…
— Тиль из Антверпена, мадам, — ответил метаморф с кривой улыбкой, которую видела только рыжая девушка, кутавшаяся в шаль рядом с ним. Нарочно или нет, она уткнула круглое колено в бок ван Бролина.
Стражник, а, может быть, местный таможенник откинул ткань, закрывающую вход и, увидев мальчика в окружении двух особ женского пола, без осмотра пропустил фургон к воротам Намюра.
— Цирк Момос, все на представление знаменитого Момоса из Парижа!
Феликс сам не заметил, как заснул, в то время что цирковой фургон медленно тащился по узким городским улицам от реки до рыночной площади. Разбуженный шумом и возгласами, мальчик выглянул из-за полога: Момос в ярко-красном балахоне зазывал публику, его рыжая дочка жонглировала тремя кеглями, а супруга играла на лютне, извлекая простенькую, но приятную мелодию. Момос-младший отсутствовал, возможно, это было связано с тем, что из фургона выпрягли лошадь. Наверное, ее следовало пристроить на каком-нибудь постоялом дворе, в то время как труппа некоторое время никуда не двинется с городской рыночной площади.
Уже вечерело, сырой воздух был по-осеннему прохладен, однако уютную площадь освещали факелы, и люди потихоньку собирались вокруг предстоящего балаганного действа. Феликс понял, что ему не нравится внимание толпы, и его никак не привлекает стать артистом бродячего цирка. Сейчас, выглядывая из фургона, он недоумевал, как он здесь оказался, и не хотел ничего делать, чтобы стать для этих людей своим. Как было бы здорово сейчас, думал он, лететь на «Меркурии» по волнам океана, навстречу настоящим приключениям и славной судьбе. Абсолютно чужой осенний Намюр со своей жизнью и французским говором был глубоко безразличен Феликсу. Догадываясь, что кормить его не будут, пока не убедятся в полезности младшего члена труппы, Феликс свернулся в уголке фургона, укрылся какими-то тряпками и снова заснул. Вероятно, он даже не сознавал, какая усталость накопилась в нем за время одиноких странствий по лесам.
Разбудила его среди ночи холодная рука, щупавшая метаморфа ниже пояса. Феликс почувствовал знакомый дух перегара с кислятиной.
— Мальчик, мой хорошенький мальчик, согрей меня, — хрипел простуженный голос. — Иди ко мне!