Где-то на уровне деревни Моок, против своей воли давшей имя только что завершенному сражению, берег кишел солдатами-победителями. Жажда, как никогда ощущаемая после схватки, гнала королевских воинов к реке, где они жадно пили, наполняли фляги, перешучивались и сбрасывали напряжение, владевшее ими с рассвета.
Феликс вжался в речной берег в середине пути от наплавного моста до деревни. Здесь росли камыши, и молодой Ван Бролин надеялся, что ему удастся затаиться между ними и низким обрывом Моокерхайде. Голоса, правда, долетали с поля, с берега, отовсюду, беспокоя и заставляя ощущать себя в ловушке. Чтобы как-то затаиться, Феликс врылся в землю, обвалив на себя часть податливого речного обрыва. Казалось, теперь можно было передохнуть до вечера, но зуд ползающих по телу насекомых, сырость и холод, не давали ему покоя. Несколько раз мимо проходили солдаты, или еще какие-то люди, возможно, маркитанты или обозники победительной армии короля.
Едва лишь стемнело, Феликс, грязный, замерзший и несчастный, выполз из своего укрытия, и первым делом решил взглянуть на поле боя. Поднявшись так, чтобы Моокерхайде стало полностью видно, Феликс был поражен: над равниной мерцало множество огоньков, будто бы души мертвых воинов отделились от умерших тел и парят на малом отдалении от земли в ожидании приказа высших сил. Феликс некоторое время ждал, чтобы какие-то из этих освобожденных душ взмыли ярким росчерком вверх, или провалились вниз, однако вскоре он разглядел масляную лампу в руке ближайшего из бродящих по полю людей. Это оказался не монах и не капеллан, как поначалу решил тринадцатилетний ван Бролин. Человек с лампой двигался между мертвыми телами, время от времени нагибаясь, и в мерцающем желтоватом свете исследовал имущество покойника. Как правило, разглядев мертвеца, человек поднимал свою лампу и шел дальше, но иногда он ставил свой источник света рядом с трупом и начинал что-то делать с ним. Что именно, Феликс разглядеть не мог, но догадаться было не трудно. Юноша втянул себя наверх и, низко пригибаясь, последовал за мародером.
Хаотичные огоньки двигались по полю, временами встречаясь и расходясь друг с другом. Двое таких огоньков приблизились к человеку, за которым следовал невидимый в грязной рубахе Феликс. Голоса, вначале спокойные, вдруг переросли в крики, угрозы и визг. Затаившись за мертвой лошадью в каких-нибудь десяти туазах от спорящих, Феликс наблюдал. Бедную лошадь успели освободить от седла, но выпавший, вероятно, в момент падения коня, пистолет был вдавлен в жирную приречную землю так, что те, кто избавили лошадь от седла и уздечки с поводом, не заметили его. Феликс и сам вряд ли нашел оружие, если бы рука его не наткнулась на круглое тяжелое навершие рукояти, именуемое
Он оказался готовым, когда шакалы, соперничающие за право обобрать мертвых, перегрызлись между собой. Двое на одного — исход куда как ясен: удары сталью вывели из строя того, за кем крался Феликс, правда и тот успел зацепить нападавшего, о чем свидетельствовал крик боли. Двое, атаковавшие одинокого мародера, выбрали место, достаточно удаленное от прочих стервятников Моокерхайде, и, без сомнений, избавили бы его от поживы, если бы рядом не таился озлобленный, замерзший метаморф. Наклонившись над умирающим, продолжая тыкать в него клинками, они не заметили стремительной тени, мощной руки, вооруженной массивной железякой с шаром на конце. Хватило и двух ударов — убивших или оглушивших, Феликс не стал вникать. Одна лампа разбилась в момент его нападения, и горящее масло выплеснулось на раненого мародера, который был еще в сознании. Правда, нападавшие успели выколоть ему один глаз, и теперь он дико взвыл, умирающий, исколотый ножами, еще и горящий. Феликс решил, что милосерднее будет оборвать мучения этого человека, и нанес еще один удар афтеркугелем в висок.