Задерживаться на проклятом поле хотелось Феликсу менее всего — он быстро вытряхнул мешки, в которые мародеры складывали вещи убитых, и нашел одежду, сапоги, доспехи и оружие, шпаги и пистолеты. Наученный опытом с вервольфом, Феликс также снял со всех троих перевязь и ремни, не забыл и кольца, украшавшие пальцы двоих нападавших стервятников. Через некоторое время он уже вполне согрелся, одетый и обутый в трофейные туфли с посеребренными пряжками, ссыпал все найденные деньги в один кожаный кошель и прицепил его к самому красивому из найденных ремней. Этот ремень Феликс одел поверх своей грязной рубахи, с которой он не пожелал расставаться. Теперь это была единственная его вещь, которая не пахла кровью — даже короткие штаны он испачкал, когда возился с мародерами. Поверх рубахи на Феликсе был подпоясанный другим ремнем кожаный колет с дырой в середине спины. Эту пикантную деталь туалета прикрывал добротный плащ мануфактурного сукна с блестящим серебряным шитьем по воротнику, наверное, еще прошлым утром принадлежавший офицеру обреченной армии. Убранство молодого ван Бролина завершал кинжал в ножнах вощеной кожи, висящий на перевязи, одетой также поверх колета, и бархатная шляпа, из которой пришлось вытащить сломанное перо. В котомке одного из мародеров нашелся круг сыра и фляга с вином, а в мешке другого был приличного веса окорок. Феликс, необычайно проголодавшийся, начал жевать, сидя на земле, прямо у поверженных им тел. Природа хищника делала его вполне бесчувственным к такому соседству, а запах обгоревшего мяса был даже немного приятным. Наверное, безучастно думал Феликс, в случае нужды он мог бы подкрепиться и человечиной. Впрочем, бывало, и сами люди не брезговали таким способом поддержания жизни, после кораблекрушений, или во время длительных осад.
Некоторое время Феликс размышлял о том, что делать с оружием — именно этого добра на бранном поле оставалось больше всего, и некоторые собранные мародерами предметы явно представляли немалую ценность: украшенные резьбой пистолеты, длинные шпаги с витыми эфесами, не говоря уже о чеканных доспехах и бургиньотах, за которые любой понимающий оружейник отвалил бы немало звонких монет. Пожалуй, не стоило обременять себя излишне тяжелым грузом, — с некоторым сожалением Феликс отбросил понравившийся ему бургиньот с вытянутым забралом и сложил в казавшийся наиболее прочным мешок остатки еды, кожаную флягу, пару пистолетов и три кинжала, выглядевших богаче прочих.
Кто же я теперь, думал Феликс, пересекая Моокерхайде таким образом, чтобы не наткнуться на еще каких-нибудь мародеров или солдат. Если очередная перемена одежды налагает отпечаток на мою личность, то, стало быть, я не зря выбрал самое дорогое, яркое и богатое платье. Это и есть то, чего я хочу, это и есть настоящий Феликс ван Бролин. Не монах, не трудяга-ремесленник, не купец, не землепашец, не чиновник. Абсолютно чужой всем и каждому, далекий от этих людей, так нелепо погибших в своей бессмысленной войне. Они уже никогда не вернутся по домам, в отличие от меня, который вскоре увидит единственную женщину, которая ждет и любит, которая обязательно приготовит пирог с угрем, луком и специями, и мы сядем за стол с тетушкой Мартой и мелким Габри, чьим именем я представлялся последние полгода. Я соскучился по ним, Пресвятая дева, как же мне их не хватает, даже девчонке Марии я был бы рад, хоть и не ждал, что когда-либо скажу это.
Фландрская армия, вероятно, праздновала победу, во всяком случае, она не сдвинулась с места, не преследовала разбитые отряды реформатов, не устремилась на запад, где раскинулись беззащитные провинции бунтовщиков. Феликс обогнул деревню Моок, в которой расположились на постой победители. Какого черта я непрерывно прячусь, убегаю, позволяю обращаться с собой, как с пленником, со злостью вдруг подумал Феликс. Я вижу в темноте лучше, чем любой из них, мой шаг бесшумен, а прыжок не знает себе равных среди людей. Было бы глупо уходить, не оставив по себе какую-нибудь память.
Испанские и валлонские солдаты, которым не досталось место в домах, сидели у костров, многие уже спали, завернутые в сермяжные одеяла, другие продолжали разговаривать. Откуда-то слышались голоса женщин, их повизгивающий смех, лошади, стреноженные, фыркали, переступали копытами, обозначая чуткому слуху Феликса позиции кавалеристов и обозные части.
— Это измена, вот, что я тебе скажу! — послышался совсем рядом говоривший по-французски голос, заставивший Феликса обмереть и вжаться в палисад.
— По крайней мере, — отвечал более веселый и, кажется, пьяненький товарищ, — эти испанцы сначала выигрывают битву, а потом уже бунтуют. В отличие от итальяшек и немчуры, которые не идут в атаку, пока не посчитают свои флорины и талеры. Говорят, если бы не их алчность, Людвиг де Нассау схоронил бы сегодня наших господ Берлемона и д'Авилу, а не наоборот.