Стражник, державший могучего жеребца для председателя трибунала, терпеливо подождал в стороне, пока старшие инквизиторы не закончат обряд. Потом Кунц Гакке жестом велел подвести коня и с подставленного колена стража забрался в седло.
— Счастливого пути! — крикнул Бертрам Рош. — Я буду беспрестанно молиться о тебе!
Кунц Гакке увидел, как несколько ворон опустились на крепостную стену замка. Раньше их было намного больше, отметил про себя инквизитор, давая шпоры коню. Ехать ему было близко — корабль в Испанию отходил от северных доков Антверпена.
Кони забеспокоились в темноте, но Феликс успокоил одного из них и отвел в сторону, пока еще стреноженного, чтобы надеть ему на спину потник и седло. Кошачье ночное зрение было ему прекрасным подспорьем в первом опыте конокрадства. Нашептывая ласковые слова, Феликс продел в рот благородного животного удила и застегнул уздечку. Вот-вот уже должен был наступить рассвет, армия-победительница, объявившая бунт против командования, не слишком-то бдительно следила за трофейными лошадьми, которых от разгромленных немецких рейтар осталось несколько сотен.
Содержимое своего мешка Феликс упрятал в седельные сумки, разрезал путы на лошадиных ногах, легко запрыгнул в седло и продел ноги в стремена. Вглядываясь в темнеющие заросли по бокам от поля, где пасся табун, Феликс послал коня медленным шагом в сторону от Моокерхайде. К исходу первого часа езды стало уже достаточно светло, чтобы определиться с направлением — ван Бролин повернул коня на север, уверенный в том, что Маас течет по левую руку от лесной тропы, по которой он двигался. Он пребывал в замечательном настроении, поскольку не мог знать о том, что малые отряды победителей уже со вчерашнего дня рассыпались по окрестностям в поисках наживы, пропитания и женщин. Над испанскими солдатами, примкнувшими к бунту, теперь не было даже командиров, кроме избранных ими самими вожаков.
— Estar! Quien va? Se llama![27]
Ненавистный язык прозвучал, как выстрел, откуда-то спереди, и Феликс прыгнул с коня в сторону леса. Это вышло у него как-то само собой, инстинктивно, наверное, оттого, что лес воспринимался им как естественная защита с самого момента побега из владений дома де Линь. Но, возможно, это и было наилучшее решение, поскольку на нем не было шпор, чтобы резко ускорить лошадь, а попадать в руки испанцев было последним, чего он хотел после вчерашнего повешения. За Феликсом никто не погнался — испанцы вполне довольствовались лошадью с добром в седельных сумках, и плутать по враждебным лесам непонятно зачем, да еще и без приказа, было для них явным излишеством.
К полудню уставший Феликс оказался перед широким полем, за которым виднелись далекие крепостные стены какого-то города. Идя на запад и рассчитывая вновь оказаться на берегу Мааса, он где-то ошибся в направлении, либо Маас на этом отрезке повернул к западу. Феликс припомнил, что старьевщик-еврей, которого он расспрашивал о дороге, сказал, что земли католиков пойдут на убыль после поворота Мааса к закату. Двойственность собственного положения раздражала Феликса: он был католиком, но католический полководец католической армии послал его на смерть. Как меня встретят кальвинисты, думал Феликс, подходя к городу, кем я покажусь им?
— Эй, добрый человек! — крикнул Феликс какому-то крестьянину, работавшему на поле. — Как называется этот город?
— Ниймеген, господин! — отозвался крестьянин, разглядывая смуглого юношу в добротной одежде. — Да только горожане ворота закрыли. Нынче испанцы в округе зверствуют.
— А ты, стало быть, не боишься испанцев?
— Что они мне сделают? — немолодой крестьянин распрямился и почесал спину. — Вот будь я девкой, тогда иное дело. Гораздо охочи испанцы до наших белокожих девок.
— А меня пустят в Ниймеген? — спросил Феликс. — Я-то родом из Зеландии, по разговору видно, что свой.
— Свой-то свой, — отозвался крестьянин, успевший разглядеть, что разговаривает с ребенком, — да только, по тому, как спрашиваешь, видно, что ты не из наших мест. Мню, не пустят в город чужака, боятся они засланных разных. Вдруг ты, малой, испанцам служишь?
— Я не служу никому, — подернул плечами Феликс, — и в Ниймеген идти даже не собирался, покуда тебя не увидел. Подскажешь, добрый человек, как в сторону Зеландии лучше добираться?
— Это не трудно, — сказал крестьянин, поворачиваясь в закатном направлении, — по левую руку от тебя будет течь Маас, а по правую — Рейн. По рекам ходят баржи, лодки, корабли, — выбирай, на чем в путь отправиться. Маас и Рейн встречаются у Дордрехта, уже в Голландии, лье в тридцати отсюда, а там и до твоей Зеландии рукой подать.