Ведьма знала, что с помощью Румпельштильцхена эти двое придумали бы, как сделать из связи вечный заряд и напитать им Первую Тэрру, по крайней мере, Старожил уже намекал на это. А она… Она бы забыла обо всём. И только татуировка напоминала бы имя того, кто когда-то оставил отпечаток на душе. Кто, в идеальном развитии событий, помог бы вспомнить. А в ужасающем — отрёкся от неё, отомстивтаким изощрённым способом.
Брайтон тяжело выдыхает, снова крепко обнимая сестру. Она прикрывает глаза. Нужно разъединить их эмоции, чтобы, получив её сердце, брат остался собой.
Дверь с грохотом открывается, заставляя Брайтона отпустить Эсфирь. Оба поднимаются с пола, и он заводит её за спину, но та в ответ пытается отпихнуть брата, чтобы сделать тоже самое — защитить его.
Помещение быстро наполняется вооружёнными солдатами-узурпаторами — они скалятся, глумятся, отпускают грязные шутки ровно до тех пор, пока один единственный шаг не обрушивается на плечи тишиной.
Эсфирь кажется, что вот-вот, и все задохнутся от резко накатившей жары.
«Пожалуйста, пусть это будешь ты. Пожалуйста, приди за мной», — неосознанная мольба застыла поперёк горла и окуталась в запах ментола. Эсфирь абсолютно бессознательно тянется правой рукой к левой мочке уха.
Солдаты расступаются, переминаясь с ноги на ногу, пока Эффи не видитЕё.
— Какая в ней сила, я захлебнулась ещё с порога, — старческий голос ударяет о бетонные стены.
— Жаль, что это лишь метафора, — язык Эсфирь работает быстрее мозга.
Фигура, наконец, ровняется с лицом ведьмы. Перед ней стояла сама Тьма — скрюченная, практически невесомая, платиновые волосы растекались до голени, старческое лицо зашлось натуральными трещинами, в области скул торчали кости, а глаза — их застилала слепая пелена.
— Я знаю, какая ты красивая и острая на язык. Хаос просто не выбрал бы другую, уж слишком ты напоминаешьЛилит. Должно быть, твою породу долго выводили, — булькающий смех Тьмы поддерживают солдаты, а сама она переводит слепой взгляд на Брайтона. — И, конечно, доблестный старший брат, которому суждено послужить последним винтиком истории, что слишком затянулась.
— Почему ты так долго ждала? — вопрос срывается с губ Эсфирь, только чтобы ещё немного оттянуть время.
— Видишь ли, некий пёсикТеобальд Годвиноплошал. Принц превратился в Короля и не поддавался Смерти, пока не появилась ты.
— Думаешь, я убью собственного брата? — глаза Эсфирь вспыхивают яростным огнём.
— Думаю, что вы оба вернёте мне законное по праву могущество, — хрипит Тьма. Она подходит к Эсфирь слишком близко, замирая губами у неё над ухом. — В мои века поговаривали, что смешавшаяся кровь брата и сестрытворит чудеса. Но мы об этом никому не скажем.
Она еле приподнимает костлявую руку, её цепные псы срываются вперёд, подхватывая Эсфирь и Брайтона.
«Время, нужно выгадать время. Просто продержаться. Тебе всегда удавалось это не так ли?»
Но ответом Эсфирь служит лишь жжение в области левого ребра. Одно единственное слово.
Víðarr.
39
«Она — его душа, и он будет стеречь её, как собственную душу»
«Камо грядеши», Генрик Сенкевич
Неизвестность медленно гнила изнутри. Он искренне желал сорваться вслед за своей (а своей ли?)ведьмой, но… не знал куда. Такое с Видаром произошло впервые: он, вооруженный до зубов, не знал куда идти и где использовать это самое оружие.
Снова приходилось выжидать, пока его шпионы переворачивали все Тэрры с ног на голову.
Он медленно выдыхает, не боясь быть пойманным на каких-то неправильных эмоциях. Только не здесь. Не в бывших покоях его родителей.
Эта комната отличалась ото всех в замке только потому, что выглядела, как душа короля: блеклая, пыльная и… заброшенная. Тут сквозило одиночество и горечь.
Видар приходил сюда не часто, но именно здесь пытался скрыться от окружения и эмоций. Обычно тут он обдумывал важные решения — на полу, в полутьме, с бокалом амброзии меж мебели, обтянутой тканью.
Амброзия больше не являлась лекарством. Мыслительный процесс лишь заколачивал последние гвозди в крышку гроба. Он стоял посреди комнаты, и ему казалось, что контуры мебели огромных размеров, а сам он — тот мальчишка из прошлого: маленький, самонадеянный, заносчивый, делящий мир только на чёрное и белое, ещё не зная, что в этих цветах мириады оттенков.
Рука Видара сама тянется к ткани, под которой скрывается что-то огромных размеров. Ткань с лёгкостью скользит вниз, опадая к ногам. Большое зеркало с витиеватой золотой рамой мгновенно вбирает в себя всю горечь взгляда короля.
Он медленно моргает, засовывает руки в карманы и надменно приподнимает подбородок. Только в этот раз в надменности трещит раскаяние. Глупая мысль пролетает в голове подстреленной ланью.
Ему нужно посмотреть на неё, прежде чем выполнить заклятие и вырвать собственное сердце. Нужно увидеть ту, что смогла завладеть сердцем, попутно плетя сказки о бессердечии.
