Он резко подрывается, дыша, словно подстреленный зверь. В глотке снова застыл сплав из криков, воев, хрипов. Сердце колотится о грудную клетку, будто он бежал по меньшей мере несколько миль. Он пытается распрямиться, но адская боль, сковавшая спину, пронзает от шеи до копчика. Перед глазами стоит огромный замок, что разлетался в щепки; ступни ощущают дрожь земли, что вибрировала снова и снова; а сердце разрывается от невыносимой боли, словно он, без приуменьшения, потерял самое дорогое в своей жизни.
— Чёрт! — превращает громкий возглас в едва разборчивое шипение. — Ничего не было… Всё хорошо.
Правой рукой растирает шею, а только затем слегка оборачивается на мирно-посапывающую девушку в своей кровати. Её тёмные волосы в хаотичном состоянии блуждали по подушке, и Гидеон слегка улыбается, когда осознаёт, что он дома.
Дома. Зрение полностью привыкает к темноте, и он замечает лёгкую улыбку на губах красавицы, обитающей в его жизни, доме, сердце.
— Ну, хоть кому-то снятся единороги, — едва слышно произносит он, аккуратно убирая прядь с лица.
Гидеон тихо поднимается с кровати, рукой поддевая с пола пижамные штаны. Быстро одевшись, он практически бесшумно открывает нижний ящик тумбочки, доставая оттуда пачку вишнёвых сигарет и небольшой томик поэзии русского классика. Если и спасаться от ночных кошмаров, панических атак и болезни, методично съедающей лёгкие — так точно в компании верных друзей: раковой палочки и повесившегося поэта.
Точкой обратного отсчёта оказался прошлый май. А точнее — повышение. Выдающемуся врачу-психиатру Университетской клиники в Зальцбурге предложили пост главного врача в Нью-Йорке. И разве Гидеон имел хотя бы одну причину, чтобы отказаться? По правде сказать — да, имел. И называлась причина совсем не радужно: «рак лёгкого». Только другая причина, что сейчас сопела в огромной кровати знать об этом не должна, особенно, когда всегда мечтала покинуть Австрию, вырваться в другой мир, позволивший бы исследовать его. Собственно, они и исследовали, побывав практически везде, кроме Штатов.
Прошлым маем, как только он рассчитался с клиникой, сначала они поехали попрощаться с Халльштаттом (хотя Гидеон и отнекивался, но всё же поддался уговорам Трикси).
Когда-то он решил, что подарит ей весь мир. Покажет каждый его уголок, раз уж их родители не удосужились сделать этого, подкинув их во младенчестве в католическую церковь на окраине Халльштатта. И последний вовсе не был виноват в том, что Трикси любила маленький городок. Там-то с Гидеоном и случился припадок, после которого почти каждая ночь обращалась Адом, а врачу-психиатру не мешало бы самому показаться специалисту. Стоя на опушке, под плакучей ивой и наблюдая за некогда домом — церковью Maria am Berg — он поймал такую яркую галлюцинацию, после которой потерял сознание. В конечном итоге, пришлось пройти обследование, результат которого оказался не утешительным: обычное переутомление и… рак, о котором он молчал не хуже советских партизан в Маутхаузене. Только в «блоке смерти» заключённые не видели один и тот же сон-галлюцинацию по кругу, а он видел. Уже достаточно редко, но, как говорили его русские одногруппники, метко.
Они всё-таки переехали в Нью-Йорк, где им дали время подтянуть язык и освоиться, где они смогут начать новую, хотя и не особо долгую для него, жизнь.
Бог почему-то никогда не жаловал Гидеона, хотя Трикси без умолку твердила, что «на всё воля Его».
Гидеон выходит на веранду, плотно прикрывая стеклянную дверь. Он включает уличное освещение, усаживаясь в уютное кресло. Усмехается, выуживая из мятой пачки сигарету. Немного повертев её в руках, зажимает губами, шаря рукой по кофейному столику в поисках зажигалки.
Что не убивает — делает сильнее, но, вероятно, не в его случае. С ним убивает всё.
Кидает беглый взгляд на мегаполис внизу. Приятный бонус переезда — высококлассная квартира на двадцать восьмом этаже с крытой верандой. И любой бы, включая его девушку, сказал: «Спасибо, Господи», но не Гидеон. Гидеон зубами выгрызал собственный путь чуть ли не с младенчества и точно знал, что как только его выпустят из «церковных ребятишек» в большой мир — он сделает этот мир лучше. Сам. Без помощи кого-то свыше.
Затягивается, ощущая дым вишни на кончике языка. Насладиться им не получается, приходится прокашляться, чтобы снова принять дозу «успокоительного». По правде, ему всегда нравилась черешня. И вкус у неё тоньше и слаще, нежели у вишни, но, видимо, для изготовителей сигарет разница была не велика, а потому Гидеону приходилось довольствоваться малым.
Гидеон открывает небольшую книгу в изумрудном переплёте с ярко-золотыми завитушками. С левой стороны корявым врачебным почерком старательно выводились буквы:
«Видару Гидеону Тейту Рихарду, психиатру-засранцу, скептику, королю сарказма от лучшего будущего врача-геронтолога Андрея Алексеевича Разумовского».
