Глядя на то, как алая пена накатывает на берег и оставляет на песке тонкую рубиновую пленку, девочка стала всхлипывать, готовясь оглушительно завыть.
– О, дорогая! – женщина отошла от восторженного наваждения и подлетела к дочери, поднимая ее на руки. – Не плачь. Ты не сделала ничего плохого. Все они – мусор, любовь моя, и не стоят твоих слез. Наконец-то! Наконец-то твоя сила пробудилась. Мама очень довольна, – женщина ласково шептала и гладила девочку по голове, удаляясь от пляжа и направляясь к припаркованным неподалеку машинам тех, кому они уже не понадобятся.
Освобождаясь от забвения, воспоминания топили сознание неуправляемым разрушительным потоком. Волнение, страх, гнев – итог всегда был один. Люди вокруг умирали. И она никак не могла контролировать свою физиологическую реакцию на стресс. Мать поощряла возникающие у нее стихийные всплески, уверяя, что чем больше их будет, тем быстрее дочь научится управлять своей силой. Но этот момент все не наступал.
Вскоре Каранель привыкла к смертям, но к душевной тоске из-за отнятых жизней привыкнуть было невозможно. Мать всячески старалась вбить в ее голову никчемность простых смертных, живущих бок о бок с древними, но девочка не могла разделить столь категоричного суждения. Внутренне она ощущала, что это неправильно. Ведь доброты от обычных людей она наблюдала гораздо больше, чем от своих сородичей. Но в силу возраста перечить матери была не в состоянии, поэтому лишь молча соглашалась с ней.
Заметив белое пятно среди деревьев, Каранель соскочила с качели и помчалась вглубь сада. Вилейн, не успевшая доплести ей косу, хмуро скрестила руки на груди, глядя вслед убегающему чаду.
Свернув с каменной тропинки в гущу кустарника, перемежающегося с деревьями, и цепляясь легким платьем за листву, девочка озиралась по сторонам в поисках того, что так привлекло ее внимание. Мелькнувшая в кронах птичка точно должна была сесть где-то на ближайших ветках.
Ребенок щурился, закрываясь рукой от слепящего солнца и продолжая вглядываться в верхушки деревьев. Но пернатого и след простыл. Расстроившись и уже собираясь вернуться к матери, Каранель вдруг остановилась, заметив в траве у вереницы барбарисов похожее на комок снега пятнышко. Темные пурпурные листья кустарника резко контрастировали с крохотным тельцем.
Девочка присела рядом на газон, грустно разглядывая редкий диковинный окрас воробушка. Толстенький, с желтым клювом и бархатными белоснежными перышками он лежал без движения в лужице света, пробивающегося сквозь шелестящие кроны. Каранель осторожно взяла его в ладони и опустила руки на колени. Все еще теплая, но угасающая птичка сковала душу мучительной щемящей печалью.
Почему такое необыкновенное создание вынуждено сегодня погибнуть в ее саду? Сострадание к невинному живому существу отозвалось тяжестью в сердце. Несправедливость и жестокость привычного хода вещей взыграла в ней отчаянным упрямством. Она желала, чтобы воробушек снова полетел. Она желала, чтобы он жил. Девочка прикрыла увлажнившиеся веки, не в силах смириться с тем, что мирозданию плевать на ее желания, и крик души останется неуслышанным.
Пронзительное чириканье заставило ребенка вздрогнуть. Воробей в ее руках перевернулся на живот и вспорхнул ввысь, скрываясь за кронами деревьев. Каранель застыла, широко распахнутыми глазами глядя на свои ладони, подернутые алой дымкой. Как замерла и мать за ее спиной, заставшая самый конец необъяснимого явления.
Сила, на краткий миг окутавшая девочку, была той же самой – убийственной и ненавистной, но в этот раз дар вел себя по-иному. Не забрал жизнь, а подарил, откликаясь на неукротимую волю хозяйки.
Мерцание развеялось, когда сверху донеслась очередная воробьиная трель.
Ребенок заметил стоящую позади женщину и радостно вскочил на ноги.
– Мама! Ты видела?! Ты видела?! Я…
Звонкая пощечина, спикировавшая на щеку, заставила девочку отшатнуться. Она приложила ладонь к полыхающей коже и кинула на мать взгляд, полный обиды и непонимания.
– Что. Это. Было? – Вилейн полыхала гневом и едва сдерживалась, чтобы не отвесить дочери еще одну оплеуху.
– Я оживила птичку, – заявила Каранель со всей досадой, что ощущала в этот момент. – Я спасла ее!
Женщина взяла себя в руки и с шумом выдохнула. Она была взвинчена и напугана, но перед дочерью держалась строгой и грозной.
– Ты больше никогда не повторишь этого, – Вилейн присела и сжала руку дочери. Мягко, но ощутимо. – Доброта и сострадание – это слабость. Они убьют тебя, если продолжишь в том же духе. Я запрещаю тебе взывать к этой части себя, – ледяной голос матери звенел приказом. И неприязнью к тому, что она увидела. – Ты должна развивать ту неукротимую мощь, что дала тебе природа. А не отвлекаться на подобные глупости. Поняла меня?
То был первый раз, когда ее ненавистный дар сделал для мира что-то хорошее, когда в ее душе всколыхнулось нечто такое, что смогло помочь живому существу спастись от хладных дланей смерти. И… последний.
– Дорогая, у нас есть еще час до открытия выставки. Пойдем купим тебе лимонад.