– Мать моя, старуха, совсем обезумела, сказала, в Литву не сунется. Внука не хочет оставлять! Что этот внук сделал, чтобы свою семью защитить? А теперь, если схватят – так вообще голову сымет, – говорил Глинский. – Да и негде нам в Москве жить теперь! Все пожгли, растащили, собаки!
Беглецы были настолько увлечены разговором, что позабыли об осторожности, и не сразу заметили группу всадников, наблюдавших за ними издалека. Их главой был Петр Шуйский. Довольная ухмылка скривила его рот – как не отомстить Глинским, когда представилась такая возможность! Молча указав вперед плетью, пустил князь своих всадников за беглецами.
– Вот государь! На границе с Литвой поймали их! Удирали, как зайцы! – восклицал довольный Шуйский, указывая на Пронского и Глинского. Они стояли на коленях, руки их были связаны впереди. Иоанн стоял у окна, не оборачиваясь, сложив за спиной руки.
– Ступай, Петр Иванович, – спокойно сказал он. Шуйский ушел, и Михаил Глинский с усмешкой проговорил:
– Вот кто служит тебе теперь! Забыл, как отец его ноги клал в кресла твоего отца?
Когда Иоанн повернулся к беглецам, Михаил тут же замолчал, улыбка сошла с его губ. Лицо Иоанна было перекошено гневом, безумные глаза выпучены, зубы стиснуты.
– Молчи, смерд! Подумай лучше о своих грехах. Приказал я пытками не выбивать правду от вас, да, видать, зря. Решил дождаться свадьбы моего брата, думал, что в Москве не будет никого, что не узнаю я о побеге вашем?
Михаил, тяжело дыша, начал подползать к царю, затем бухнулся на пол, сильно ударив голову. Заплакал. Нарочно выдавливал слезы и Пронский.
– Прости нас, государь! Прости! Прости, что не выехали на свадьбу князя Юрия Васильевича! О своей душе думали больше, чем о свадьбе! Как есть, неверно донесли тебе! Мы ехали на богомолье в Оковец!
Иоанн в ярости схватил дядю за волосы и прошипел ему в самое лицо:
– Ты был у границы! Да пусть отсохнет и отвалится твой поганый язык, смерд, за ложь перед твоим государем!
Глинский зарыдал в голос, приговаривая:
– Прости нас! Прости! Я же родственник твой! Не гневи Бога, пощади! Пощади! Я… Я… Прости, государь! Я же помогал тебе… Мы же родня с тобою!
Иоанн брезгливо толкнул его на пол и снова отошел к окну, повернувшись к ним спиной. Михаил, уткнувшись лицом в пол, продолжал всхлипывать и мычать.
– Бояре и митрополит Макарий вступились за вас. Просили простить. И в знак того, что Господь сохранил меня после великого пожара, я прощу. Но убирайтесь отсюда прочь, чтобы не видели вас мои глаза! Не искушайте меня…
Глинский поднялся, начал подползать к Иоанну, чтобы поцеловать ему руку, но царь приказал грозно:
– Увести их!
– Прости нас! Прости! – кричал Михаил со слезами, пока его наконец вместе с Пронским не выволокли из покоев. Оставшись один, Иоанн тяжело вздохнул и перекрестился. За окном, на расчищенных от мусора и гари улицах горожане и дети боярские тащили деревянные бревна и балки. Отовсюду был слышен стук топоров, тесел[20] и шорох скобель. Из пепла поднималась великая Москва.
А тем временем народ, угнетенный поборами и несправедливостью, царившей всюду, после восстания в столице уже начал бунтовать во многих других городах – впервые чернь подняла руку на царскую семью, заявив о своих правах! Не было такого еще на Русской земле. Пора было что-то менять, это знали и чувствовали все, в том числе и молодой царь…
Среди равнин и болотистых лесов стоит Господин Великий Новгород. Одним видом своим внушал он могущество и твердость. Недаром на протяжении многих веков Новгород не позволял русским князьям полноправно владеть собой – всегда горожане его были себе на уме. И пусть покорился Москве сей город, родоначальник русской истории, все равно остались меж двумя твердынями неприязнь и соперничество, а новгородцев всегда считали алчными, жадными и коварными, готовыми в любой момент ударить в спину.
Архип наконец добрался сюда и узрел издали крепкую крепостную стену и возвышающиеся над ней купола выбеленных многочисленных храмов. Как и в Москве, слободки окружали по краям город, рассеченный широкой рекой Волхов. На другом берегу виднелся Новгородский Детинец, древнерусская крепость, перестроенная Иваном Великим и теперь кажущаяся вовсе неприступной со своими зубчатыми стенами и мощными башнями с шатрообразными деревянными верхами. Вот из него и виднелся легендарный Софийский собор, строенный еще Ярославом Мудрым. Здесь все дышало величественной стариной, в архитектуре ощущалась гордость и надменность самого города, будто не до конца смирился он с тем, что принадлежит Москве.
Архип долго добирался сюда, перебивался у добрых людей, помогая им по хозяйству. Одним даже оставил своего щенка – нечем было кормить. Далее примкнул к купцам, дабы защитить себя от лихих людей. И прибыл он в Новгород лишь в ноябре 1547 года. Уже начинались морозы, благо охотник один из глухой деревни отдал ему заячий тулуп, ноги Архипу перевязал суконными онучами.
