Кровавый век полностью

Расстреляно было вслед за молодыми красными генералами 35 тысяч военных высших рангов – как сторонников, так и противников военных идей Тухачевского.

Что это – чрезвычайно продуманная чистка армии или приступ безумия?

У Сталина был близкий партийный товарищ Серго Кавтарадзе – когда-то, будучи студентом-медиком в Петербурге, он прятал Кобу от охранки. Потом Кавтарадзе был национал-«уклонистом» и даже «троцкистом», был исключен из партии, выслан в Казань, а в конце 1936 г. арестован и вместе с женой после страшных истязаний осужден на расстрел. Однако Буду Мдивани, Окуджаву (дядю поэта) и других «уклонистов» расстреляли, а Кавтарадзе и его супругу – нет. Однажды смертника Кавтарадзе привезли в кабинет Берии; там уже была какая-то старушка – он ее не сразу узнал; это оказалась его жена. Обоих освободили. Они жили в Москве, работали, Сталин приглашал их на обед в Кремль, а однажды вместе с Берией посетил их в коммунальной квартире (одна соседка потеряла сознание, увидев, как потом рассказывала, «живой портрет товарища Сталина»). Как-то во время такого кремлевского обеда Сталин в разгар гостеприимства и шутливого настроения сказал Кавтарадзе: «А все-таки вы хотели меня убить».[450]

В безумии кровавого террора 1936–1938 гг. можно почувствовать следы сталинской паранойи. Такого масштабного истребления руководящих кадров партии, государства, армии и госбезопасности никакими рациональными мотивами оправдать невозможно. Но нельзя не видеть и оснований, на которых действовала кровавая машина смерти.

Сталин на трибуне

30 июля 1937 г. нарком Ежов издал «оперативный приказ» за № 00447, согласно которому с 5 августа была начата операция «по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». Были перечислены «контингенты, подлежащие репрессии», то есть массовому расстрелу (включая тех, кто был освобожден после отбывания наказания, и тех, кто находился в это время в тюрьмах и лагерях или под следствием). Сюда были отнесены «прежние кулаки и социально опасные элементы», бывшие члены «антисоветских партий» и реэмигранты, все бывшие белые и все самые опасные криминальные элементы. Давались «лимиты» по областям (в одной Киевской – 2 тыс. человек!), утверждены «тройки» по областям.[451]

Однако интерпретация приказа от 30 июля как «начала массовых репрессий» не имеет оснований. Это – типичная «зачистка». Характерно, что еще при Ежове были расстреляны также все члены «троек» – секретари обкомов партии.

Основным объектом «ежовского» террора была старая большевистская партия. По сути дела происходила «зачистка» во всех направлениях – от «буржуазных националистов» и уцелевших «кулаков» до криминальных элементов. Разгромлены были остатки оппозиционных групп в партии. Но подавляющее большинство уничтоженных во времена «ежовщины» составляли партийные и советские активисты, которые ни сном ни духом не подозревали о своем «троцкизме». Их единственная вина заключалась в том, что они были недостаточно послушны, хранили остатки самостоятельности, а еще были удобным объектом для оправдания перед историей за кровавый и невероятно болезненный, но быстрый и, казалось, эффективный Великий перелом.

Сталин осуществил государственный переворот. Или, точнее, довел до конца то, что начал в 1928 г. Это и был тот термидор и большая измена, которую все ожидали, но никто не угадал в мировом хаосе середины тридцатых.

Не было социальной, классовой переориентации «советской власти». Была полная смена партийного руководства. С целью установления полной и тотальной власти.

Термидор пришел в тиши, как приходят настоящие большие перевороты. Не было усатых главарей военного мятежа, которые размахивали саблями на конях. Был терпеливый циничный Усач, который сидел по ночам в своем кабинете и злорадно усмехался, когда совершалось убийство. Он взял партию молча и голыми руками.

Общепризнанно, что НЭП и «украинизация» резко подорвали шансы правых течений украинского политикума и значительная часть лидеров национал-демократической эмиграции вернулась в Украину в расчете на легальные пути развития национальной культуры и национального сознания. В широких кругах украинской интеллигенции национал-демократия старого типа потеряла влияние. Из дневников Сергея Ефремова можно видеть, что он пытается держаться, но плохо знает и понимает то, что вокруг происходит, и уже потерял инициативу. В академической интеллигентской элите руководство принадлежит таким личностям, как Агатангел Крымский, к которому прислушивается и Ефремов, а в литературе и искусстве тон задает модернистская молодежь.