Это простые, но чрезвычайно важные задания, которых нельзя выпускать из поля зрения в водовороте невероятных событий современной жизни. Внутренняя мощь и стойкость экономической и политической системы будет зависеть от того, в какой мере она оправдает эти ожидания…
В будущем, которое мы стремимся сделать безопасным, мы надеемся на установление мирового порядка на принципах четырех краеугольных человеческих свобод.
Первая – свобода слова и высказывания – повсюду в мире.
Вторая – свобода каждого человека чествовать Бога удобным ему способом – повсюду в мире.
Третья – свобода от лишений, что в мировом контексте означает экономическое благосостояние, которое обеспечит достойную и мирную жизнь граждан всех держав мира.
Четвертое – свобода от страха, что в мировом контексте означает повсеместное сокращение разоружений до такого уровня и таким тщательным выверенным способом, что ни одно государство не будет в состоянии осуществить акт физической агрессии против любого своего соседа – где угодно в мире.
Это не перспектива далекого тысячелетия. Это четко очерченная основа для модели мира, которую можно достичь в наше время, при нашем поколении. Такая модель мира является откровенным отрицанием так называемого порядка тирании, который диктаторы пытаются навязать с помощью взрывов бомб.
Такому новому порядку мы противопоставим высшую концепцию – строй, который основывается на морали. Здоровое общество способно одинаково бесстрашно противостоять планам мирового господства и заграничным революциям».
Президент США Ф. Рузвельт подписывает документ об объявлении войны Японии
9 августа 1941 г. Рузвельт и Черчилль встретились около берегов Нью-Фаундленда, куда они прибыли на военных кораблях. Это была первая встреча лидеров обеих держав после 1919 г., – так называемая Атлантическая конференция. В ходе конференции достаточно поверхностно обсуждались детали военного сотрудничества, зато – неожиданно для Черчилля – много внимания президент посвятил общим идеологическим вопросам. Позже историки стран советского блока старательно обходили эти общие вопросы, обращая внимание в первую очередь на скрытые практические контексты деклараций. Главным документом, однако, стала так называемая Атлантическая хартия, в которой нашли воплощение идеи, изложенные Рузвельтом в Конгрессе.
Черчилль отнесся к Атлантической хартии сдержанно. В докладе своему правительству 11 августа он говорил: «Президент… уделяет большое значение общей декларации, которая, по его мнению, повлияет на формирование общественного мнения в Соединенных Штатах… Можно трактовать это как преходящую и частичную декларацию о военных целях, рассчитанную на то, чтобы заверить все страны в правильности наших целей, а не как законченное здание, которое построим только после победы».[583] Профессиональный парламентский оратор, консерватор, чуждый привычке подстраивать политику под принципы, Черчилль не воспринимал общую риторику как формулировку целей войны. А между тем для Рузвельта это были настоящие, реальные, не утопические (подобно коммунистически-революционным) цели, которым должно было быть подчинено послевоенное устройство мира.
Большая тройка – Сталин, Рузвельт и Черчилль. Тегеран, 1943
22 декабря 1941 г., уже после нападения Японии на Пёрл-Харбор и вступления США в войну, Рузвельт встречал Черчилля на аэродроме в Вашингтоне. Вашингтонская конференция была чрезвычайно важной с точки зрения формирования общей стратегии войны – невзирая на японскую агрессию и угрозу в бассейне Тихого океана, США приняли курс на разгром Германии как на первоочередную задачу. Но и здесь Рузвельт настоял на формулировке общих целей войны. Опасения Черчилля теперь были более обоснованы: он чувствовал в общих формулах демократии и либерализма опасность для Британской империи. Тем не менее, с некоторыми невинными на первый взгляд уточнениями, которые могли быть использованы в конфликте с колониями, текст был отработан обеими сторонами. Зато он вызывал опасение у нового советского посла в США М. М. Литвинова. Бывший нарком иностранных дел, непримиримый антифашист, демонстративно устраненный Сталиным во времена «дружбы» с Гитлером даже из ЦК (вместе с женой Молотова, тоже, как и Литвинов, еврейкой), старый большевик Литвинов растерялся от преамбулы и особенно от формулировки «свобода вероисповедания».
Рузвельт пригласил М. М. Литвинова на Рождество в Белый дом и несколько часов разговаривал на теологические темы, рассказывая ему, как позже с юмором говорил Черчиллю, о Страшном суде и адских муках. Литвинов запросил инструкции у Кремля, но оказалось, что Сталин воспринимает все эти христианские формулы как что-то «само собой разумеющееся».[584]
