Дзюба потерпел поражение, в том числе личное. Он не мог пойти на отчаянное и абсолютное сопротивление власти так, как это сделали его радикальные друзья-диссиденты. И понял его лучше всех близкий ему по духу выдающийся украинский мыслитель из американской диаспоры Иван Лысяк-Рудницкий. Он показал, что поражение выступлений украинских диссидентов 1960–1970-х гг. – это не просто торжество властных репрессий, но и проявление глубокого духовного кризиса новой украинской политики. Она оказалась перед дилеммой: или возвращение к идеологии старого украинского национализма, или фундаменталистский национал-коммунизм. «Таким образом, два выдающихся украинских диссидента, Иван Дзюба и Валентин Мороз, каждый пройдя собственным трагическим путем, зашли в тупик. Их неудачу нельзя объяснить лишь личной моральной неустойчивостью – скорее она имеет симптоматическое значение. Дзюба и Мороз воплощали возрождение в украинском диссидентском движении двух могучих течений – национал-коммунизма и интегрального национализма, которые господствовали на украинской политической арене в межвоенный период. Падение Дзюбы и Мороза иллюстрирует банкротство этих двух течений в современной украинской политической мысли».[718]
Сравнивая украинское национальное самосознание 1960–1980-х гг. с российским, можем констатировать похожие явления: тяготение к этнографическим реалиям, этническим корням и древнейшим идеологемам вплоть до увлечения мистикой, поэтическая «народность» мировоззрения, национал-патриотическая направленность в политике, преобладание национальной солидарности над демократическим персонализмом («право нации») и тому подобное. Параллелизм феноменов удивителен постольку, поскольку речь идет и о доминирующей нации – русских, и о нации, которая заговорила о своем колониально притесняемом состоянии, – украинцах. Напрашивается вывод, что идеологическая общность таких разных по своему политическому статусу народов предопределена не столько усилением борьбы, которая поднимала их на высшие ступени духовного развития, сколько распадом старой истлевшей идеологии, образованием духовного вакуума, который заполнялся альтернативным мировоззрением с давними, глубоко традиционными и чрезвычайно живучими корнями.
Это несомненно имело место, и новые явления в духовной жизни наций СССР были также и симптомами распада и отмирания коммунистической идеологии.
Колоссальная разница между Москвой и Киевом заключалась в том, что в новом украинском национально-культурном движении представлены были наивысшие и наиболее
Трудно определить политическую ориентацию украинского культурного движения и связанного с ним диссидентства в его ранний период 1960–1970-х гг. Можно бы назвать его «новым правым» в стиле Генона, поскольку эта политика готова была принять даже социалистические формы собственности, а точнее, была безразличной к социально-экономическим программам, обнаруживая исключительную чувствительность к национальной сфере. Однако даже в ближайших к волюнтаризму проявлениях украинское национальное движение далеко от таких национал-патриотических платформ, как русский национал-большевизм в стиле «новых правых». В лице Валентина Мороза, не говоря уже о «двадцятипятниках» из ОУН, это национальное движение быстро деградирует к старому национализму. Тот «национальный коммунизм», который отстаивал Иван Дзюба, скорее должен был бы стать национальной платформой для какого-то типа «демократического социализма». Случилось так, что эта идеология не пустила политические корни. Однако вопрос о судьбе национал-коммунизма и о перспективах его эволюции к национальному «демократическому социализму» оставался открытым – впереди был длительный процесс эволюции коммунистической верхушки общества.
Как реагировала власть на появление нового украинского национального движения?
П. Е. Шелест
