Он сложил в ровную позу сломанные ноги, от которых несло сгнившей плотью, и перекрученные в суставах руки с торчащими из плеч осколками белых костей. От тела за версту несло алкоголем.
– Уж прости, – продолжил Лоренц тихо, – что я не смогу унести тебя сам. Ты бы меня унёс, я знаю, – он чуть подвинул тело, чтобы снять его с муравейника, и на траве под ним разлилось пятно крови.
– Ну что, Ваше Сиятельство? – тоскливо спросил Юлек. – Что повелите? Оставить, убрать?
– Уберите, – тихо велел Лоренц, – и несите в храм. Он должен быть похоронен дома.
– В храмах не принимают самоубийц, – холодно возразил тот, – вы извиняйте уж мою прямоту, но я и так тут на птичьих правах, и спорить с церковниками не собираюсь.
– ...под мою ответственность, – Лоренц вновь склонился над телом Олафа. – Мне нужно в управу. И в кабак, и в храм. И караульные, – он резко обернулся к Юлеку. – Дайте мне полдюжины дней. Я сделаю всё возможное, чтоб доказать праведность моего слуги. Если за шесть суток не найду доказательств, что он умер не по своей воле – будь по-вашему, жгите, как самоубивца. Но яма для костра должна быть достойна моего оруженосца, – прошептал он, не сводя глаз с перепуганного лица старосты. – Вы же не хотите меня оскорбить, верно?..
Разговор с монахами Юлек взял на себя. Лоренц слышал крики, стук и шум из окон, но сил, чтоб зайти и сказать последнее слово, у него не было. Фрол стоял рядом, держался за его штанину и тихо сопел. Спуститься в овраг ему не разрешили, и мальчишка перепугался ещё сильней, услышав ссору монахов с братом.
– Тихо, тихо, – бормотал Лоренц, поглаживая его по непослушным вихрам, – он всё уладит.
Днём пара служащих перенесла его вещи из знахарского дома в управу. Один из них заикнулся было о том, чтоб забрать его припасы и одежду из лагеря; Сиятельство рассвирепел и едва не разбил ему лицо. Уж еда-то с вещами точно сейчас нужнее там, в холодных мокрых шатрах и ранних побудках! Иржи, передавая им последний свёрток с одеждой здоровой рукой, только усмехнулся, глядя на неожиданную ссору.
Всего полдюжины дней. Что можно успеть за такой короткий срок?.. ещё и трость! Если б можно было бегать, как раньше, или хотя бы объехать деревню на лошади!..
– Ох, конечно, Ваше Сиятельство, я вас провожу, – махнул рукой Юлек, – вроде я сегодня пока что не был нужен, нда, так что можем-с пройти, отчего бы и нет… вы ж тут никого не знаете, окромя своих лекарей? Пойдёмте, да хоть вот сейчас же, коли тоже не заняты. Нет, мелкий, тебя не возьмём, – пригрозил он брату, который сидел рядом с Лоренцем всё то время, которое он провёл в управе. Фрол надулся. – Взрослые дела, не мельтеши под ногами.
Вдвоём они направились по центральной улице – именно там, где вместе прошли сегодня утром. Но, если с утра Юлек просто беспечно рассказывал, где что стоит, то нынче они упорно заходили в каждый двор и вызывали хозяев на разговор.
– Мы так-то с каждым уже беседовали, Ваше Сиятельство, но вы ж познакомиться хотели, – оправдывался голова. – Так, Люсьена, кто у вас главный по фуражу? Алек? Тащи сюда этого прохиндея!
Алек оказался уставшим мужиком лет пятидесяти с натруженными руками и сеном в волосах. На вопрос Юлека он только плюнул на иссохшую траву.
– Вот делать нам с ребятами больше нечего, Вашество, только калек добивать. Сыновья мои уже третий день как в степь уехали. А помощнички-то вон они, – он махнул рукой в сторону двух крепких парней, ворошивших вилами траву, – глаз с них не спускаю, вы ж знаете по себе, один раз поблажку сделаешь, и всё, ни в медяк не ставят тебя. Они даж спят у меня в доме, чтоб не вздумали по ночам колобродить.
– Вас, кажется, не все с подобострастием встречают, – тихо произнёс Лоренц, когда перед носом захлопнулась дверь. Юлек вздохнул.
– Я ж сказал, я тут на птичьих правах. Думаете, много кто рад мне подчиняться? Пф, да как бы не так. Думаете, не знаю я, что обо мне в кабаках толкуют?
– В кабаках так о всех толкуют. Много они понимают! Вы будете старостой ближайшие девять лет, так ведите себя с достоинством!
– А вы, я смотрю, мачеху мою уже похоронили, – грустно усмехнулся староста. – Сложно с достоинством ходить, ВашСиятельство, коли в глазах уважения не видно. Иногда грешным делом и сам думаю, что место занимаю не по праву. Куда дальше – в амбар или кабак? Там конюшенка ещё и кузница по пути к храму стоят.
Лоренц помрачнел. Упоминание кузницы некстати напомнило о сорвавшемся свидании с Аннет. Обижается, верно; решила, что совсем важным стал, что её больше к себе не пускает. Приедет ли снова?..
– Давайте сначала кабак. Водки от Олафа не мог бы учуять только безносый. Надо поговорить с теми, кто её продал.
Владельцем таверны оказалась полноватая женщина в нарочито дорогом безвкусном платье. Она, охая, спустилась с лестницы, поклонилась и Лоренцу, и Олафу, и вела себя крайним образом наигранно и почтительно.
