И они начали трепаться о новом мальчике, Криспине Райте, который прекрасно рисовал (изобразительное искусство было любимым предметом моей сестры).
– У него уже картину взяли на школьную выставку! – заходилась она от восторга. Можно было решить, что она говорит об однокласснике, однако Криспин был мой ровесник.
– У Криспина длинная челка, это так круто! – манерничала Ванесса.
– Да! – эхом откликнулась моя сестра.
Они что, не понимают, что натворили?!
– Оценка за это сочинение прибавляется к экзаменационным баллам! – заорала я, схватив кухонное полотенце и пытаясь промокнуть пятна.
– Все будет нормально, Эли, – мама вошла в кухню и услышала конец нашего спора. Она подала мне рулон бумажных полотенец в тщетной попытке вытереть кофе, но было поздно – чернила расплылись, текст стал нечитаемым.
– У них перед домом три машины, три! А в саду строят бассейн! – взвизгнула Китти. – Они приехали из какого-то Илинга…
Ванесса перебила:
– Илинг возле Лондона!
Это было сказано с благоговением.
– Мне необходимо написать это сочинение, – сказала я, стараясь не заплакать.
Мама с сомнением глядела на промокшие страницы.
– А копия у тебя осталась?
– Нет!
Мне захотелось убить свою сестру, болтавшую о Криспине и Лондоне. Я была там только однажды, на свадьбе, когда меня позвали быть подружкой невесты к маминой младшей двоюродной сестре. Китти, привыкшая быть в центре внимания, устроила истерику, потому что за невестой шла я, а не она, и испортила своим детским ором всю церемонию.
В прошлом году они с Ванессой поехали со школой на экскурсию в парламент Англии. Как бы я мечтала об этом! А эти две незаметно улизнули на Оксфорд-стрит во время вопросов премьер-министру и купили себе каждая джинсы на деньги, выданные им на экстренный случай. Они не только перепугали учительницу своим исчезновением – из-за них задержался автобус, везший группу обратно в Девон!
Дэвид и мама их отругали, однако девчонки и ухом не повели.
– Придет день, – фыркнула Китти, – мы с Ванессой выберемся из этой дыры и найдем работу в Найтсбридже. Это самый престижный район Лондона, так в журналах пишут.
По мне, чем скорее, тем лучше. Будь Дэвид построже, Китти вела бы себя приличнее, но его драгоценная дочурка – «принцесса», как он ее всегда называл, – по его мнению, не делала ничего дурного. Мама молчала, не желая раздражать Дэвида. Она не говорила мне этого напрямую, но я же все видела и чувствовала! Иногда, когда мы оставались вдвоем – как в те времена, пока она не познакомилась с моим отчимом, – мама крепко обнимала меня и говорила:
– Знаешь, в первенце есть что-то особенное…
Значит, меня она больше любит! От этого на душе становилось гораздо легче, но затем Китти выкидывала очередной номер, и все повторялось. Все могло сложиться иначе, не будь между нами такой разницы в возрасте и характерах: я часто думала, что Китти с Ванессой больше похожи на сестер, чем мы с ней.
День ото дня они становились все невыносимее.
– Криспин – это такое крутое имя! – повторяла Китти. Они с Ванессой часами обсуждали новичка. Я знала, потому что иногда подслушивала у двери сестры или, если дверь была закрыта неплотно, подглядывала в щелочку.
Слушая их разговор, невозможно было поверить, что им всего по одиннадцать. Иногда девчонки тайком выходили из дому в маминых туфлях и расхаживали по улице, притворяясь, что они взрослые. Больше всего Китти нравились лаковые красные туфли на шпильках.
– Я влюбилась! – заявила моя сестра. Господи, какая чушь! Она почти незнакома с Криспином! – А как мы заставим его обратить на нас внимание?
– Я тебе уже говорила, – послышался резкий голос всезнайки Ванессы. – Возьмешь мою косметику и накрасишься, прежде чем сесть в автобус.
– А если ему понравится только одна из нас?
Последовала пауза.
– Не знаю. Но нам нужно поскорее найти себе бойфрендов, иначе люди решат, что с нами что-то не так, как с Эли.
Ого!
– Она до сих пор ходит с этим придурком Робином?
– Ага. Слушают Леонарда Коэна[10] и дверь не закрывают. Жалкое зрелище.
– Дверь или Коэн?
– И то и другое!
Девчонки захихикали.
– Ей что-то нужно делать с волосами, – сказала Ванесса. Ну и нахалка! – Эта прямая, как забор, челка ей не идет. И уши торчат в стороны, чего она за них пряди закладывает?
– Хорошо хоть, она блондинка, как и я, а то бы вообще была уродством!
Иногда я гадала, как две сестры, пусть и сводные, одного и того же типа внешности – светловолосые и голубоглазые, могут быть такими разными. Дело не только в том, что я дылда: носик у Китти маленький и с прелестно вздернутым кончиком.
– Римские носы, как у тебя, – это признак развитого ума, – повторяла мама в попытке меня утешить. Что до голубых глаз, мои поставлены чуть ближе, чем надо, и от этого взгляд кажется чересчур пристальным, сверлящим. А у Китти, разумеется, все идеально, будто по линейке мерили.
