– Плохо тебе, – отозвалась она и укрывалась одеялом с головой. А я сидела и ждала, что же будет дальше.
Монстр явно вознамерился вырваться наружу. Он что, не видит, что там слишком узко и ему не пролезть?
– Неправильно идет, – сказал кто-то.
Может, это означает «не идет», как, например, джемпер? Тогда почему нельзя сделать так, чтобы шло?
– Пока не тужься, милая. – Рука Пятничной Мамаши сжала запястье Китти. – Думай о чем-нибудь приятном.
Но Китти могла думать только о волне, из которой ее вытащила Полусестра. Может, ей стоило быть помягче с Элисон?
– Дыши глубже, – говорит кто-то.
Где, черт побери, носит Джонни? В такие моменты папаши должны быть рядом, иначе они очень сокрушаются или злятся, будто виновата мамаша. Иногда опоздавшие папаши покупают увесистую драгоценность в качестве извинения. Это Китти знала из телесериалов.
– Кажется, удалось его развернуть, – сказал другой голос. – Потужься, милая!
От пения станет легче. М-м-м… М-м-м…
– Все в порядке, милая, я здесь. С тобой все будет хорошо, обещаю. Я никому не дам тебя в обиду.
Не дам в обиду?
Кто-то уже это говорил, но немного иначе.
Я не позволю тебе ее обижать!
Вот как правильно.
И вдруг, под чей-то громкий вопль – это что еще такое? – Китти с удивительной и ужасающей ясностью вспомнила, что случилось много лет назад.
Мне объяснили, что оформление документов на допуск посетителей займет некоторое время, а в «обозримом будущем» я пока посижу в тюрьме категории «Б».
На одну категорию хуже, чем рассчитывал Робин.
Девушка с нижней койки тоже едет туда.
– А что ты сделала? – интересуюсь я, когда мы трясемся в тюремном фургоне. Фургон старый, со скамьями вдоль стен вместо отдельных кресел. Охранница выражает недовольство.
– Об этом не спрашивают!
Я могла напомнить, что она первая спросила меня о моем преступлении, но решила не обострять.
– Извини.
Девица фыркнула.
– Заколола свою соседку, если тебе неймется узнать. Я в то время употребляла и не соображала, что делаю!
А еще что-то лепетала, когда я сказала, что меня посадили за непредумышленное убийство! Сокамерница говорила с негодованием, будто то, что она «употребляла», было смягчающим обстоятельством.
– До недавнего времени я работала в тюрьме, – сказала я, не дожидаясь расспросов.
На ее лице отразилось отвращение:
– Что, в охране?
– Вообще-то преподавателем изящных искусств.
– Ого, – насмешливо протянула девица. – А по-английски?
– Учила заключенных рисовать.
– Зачем?
Я вспомнила слова начальника тюрьмы.
– Искусство помогает человеку примириться с совершенными преступлениями.
Сперва мне показалось, что девица плачет, но через несколько секунд я поняла, что она зашлась смехом.
– Ну и фигня! – покачала она головой, после чего стала серьезной. – Вижу, тебе не помогло.
Она покосилась на сидевшую напротив охранницу: та глядела на нас в упор.
– Дам тебе бесплатный совет, подруга: не наживай врагов. – Она задержала взгляд на моей короткой стрижке, отметив заодно и высокий рост. – Ты не лесбиянка?
– Нет.
– Тогда притворись бисексуалкой. Я, когда прошлый раз срок мотала, прикинулась, так одна девка в меня втюрилась и отдавала мне свою пайку.
Поездка заняла несколько часов. Всякий раз, как фургон подскакивал на кочках, к горлу подкатывала тошнота. Я дышала с трудом.
– Эй, – сказала моя компаньонка, – в этой таратайке должен быть кондиционер. Здоровье и безопасность, так, нет?
Охранница будто не слышала.
– Я пи́сать хочу! – с нажимом сказала моя соседка.
Охранница молча протянула ей картонный горшок вроде того, в который Китти мочилась в больнице.
– А остановиться на заправке нельзя, блин?
– Запрещено.
Это одно из считаных слов, которое наша сопровождающая произнесла за все время.
Наконец фургон поехал тише и вскоре остановился. Дверцы распахнулись, внутрь хлынул солнечный свет. Нас вывели из фургона. Эта тюрьма постарше пересыльной, а вокруг бескрайние поля. Я чуть не засмеялась, когда мне сказали название: королевская тюрьма Марчвиль. Вот ирония судьбы! Арчвиль, только с буквой М. Почти Маршвиль, захотел – и марш отсюда!
– И еще, – успела сказать девица, прежде чем нас развели в стороны, – остерегайся…
Окончания я не расслышала.
В другой комнате меня снова обыскали и куда-то повели. На пути нам то и дело встречались двери, и каждую следовало открыть и сразу запереть, как я слишком хорошо знала. Мы прошли по длинному широкому коридору с голыми стенами и свернули вправо. Еще две двери, и я оказалась в коридоре, где по обе стороны выстроились женщины в синих спортивных брюках. Они оглядывали меня с ног до головы. Почти как на конкурсе красоты, только с единственной участницей.
– Похоже, у нас новая подружка, – сказала одна из заключенных со спутанными сальными волосами.
Ко мне потянулась рука с обкусанными ногтями, и грязные пальцы вцепились в предплечье:
– Ну что, милая, познакомимся?
И тут раздался голос:
– Элисон, ты?!
Я знаю этот голос. Это Анджела.
