Он тут же пожалел о своих словах, пожалел, что вообще раскрыл рот. Кейси не мог отделаться от чувства, что зачем-то оправдывается перед состайником, извиняется за свои слова. Заметил ли Рэй его тон? Ему не хотелось бы этого. Никто, включая его самого, не считал Кейси умным; вопросы были глупыми, а заискивающая интонация – ещё глупее.
Кейси прикусил губу, с покорностью ощущая, как его затапливает ощущение собственного ничтожества. С покорностью, потому что уже привык к этому ощущению.
– Лутай – это Лутай, – перебил его мысли Рэйнес. Голос его был полон снисхождения. – Не думай, что он обращается с тобой как-то по-особенному. Он со всеми одинаковый.
Кейси жарко вспыхнул, радуясь, что Рэй не видит его лица. Он не подумал, что состайник так воспримет его слова – будто он считает себя отличающимся от остальных, заслуживающим особое отношение.
– Я… – начал он, но Рэйнес его перебил:
– Лутай не самый приятный на свете собеседник и не самый удобный сосед. Он властный, нетерпимый, эгоистичный, не считается с остальными… Он наш доморощенный тиран. Но при этом, – тщательно взвешивая каждое слово, продолжил Рэй, – он хорошо управляется с делами. Когда Лутай станет мастером, его стая будет довольна. Я бы даже сказал, что этой стае повезёт. Если он, конечно, избавится к тому времени от излишней самоуверенности. Для некоторой уверенности в себе у него есть повод, но временами это ослепляет его. Однажды, – добавил он задумчиво, – чуть не ослепило на самом деле.
Кейси затаил дыхание, ожидая продолжения, но Рэйнес умолк, словно решил, что и так сказал уже слишком много. Он закончил мазать его спину, и Кейси осторожно повернулся. Положив руки на колени, Рэй спокойно смотрел на него блестящими, словно камешки на дне реки, тёмными глазами.
– Ты что, – пробормотал Кейси, поражаясь своей догадке, – не любишь Лутая?
Рэй криво улыбнулся.
– Вы с Мирайей прямо-таки яблоки с одной ветки. Так легко разбрасываетесь словом "любовь".
Кейси не нашёлся, что ответить.
– Зачем ты всё это мне рассказал?
– Он беспокоится, – ответил Рэй. – Бледный. Он думает, что ты мне не нравишься. Но постарайся понять: мне не нравится никто. Ни ты. Ни Лутай. Ни Мирайя. Ни кто-либо другой в этой стае или за её пределами. Кёна я ненавижу терпеть, и выношу его лишь потому, что Джек захотел, чтобы он тут был. Я не хочу, чтоб ты заблуждался на мой счёт – думал, что мы можем стать приятелями, или решил, не допусти Небеса, что я выделяю тебя из остальных какой-то особой… немилостью. Вот в чём дело, Кейси. Надо было, пожалуй, сразу объяснить тебе это.
– Почему же… Почему тогда ты занимаешься этим? – спросил Кейси, обведя рукой кухню. – Еда, и стирка, всё остальное… Ты заботишься о нас. И вот сейчас ты лечил мою спину, хотя я не просил. Зачем? Тебя заставили? Или Мирайя попросил?
Рэй пожал плечами.
– Никто не просил меня и не заставлял. Я это сделал, потому что у меня была такая возможность, и это не составило мне никаких трудностей.
Рэйнес медленно и тщательно стёр с пальцев остатки лечебной мази тряпицей, и, завинтив крышку, положил баночку на место, в ящик буфета.
– Я здесь живу с пятнадцати лет, а сейчас мне девятнадцать. И ты представить себе не можешь, сколько состайников у меня сменилось за эти годы. В количестве похороненных мертвецов меня обошёл, пожалуй, только Гастер, потому что он охотник уже почти десять лет, большая часть из которых прошли у Джека. Мне не нужны и не интересны эти мелкие внутренние распри и страсти. Мы все умрём однажды, рано или поздно. Понимаешь? По сравнению со смертью всё остальное – ерунда. Пустяк.
Кейси медленно поднялся со скамейки, как во сне.
– Я, пожалуй, пойду, – пробормотал он. – Спасибо большое за мазь. Ты мне очень помог.
– Не благодари, – мягко ответил Рэй. – Но лучше всего тебе сейчас поможет сон.
Мирайя сидел у колонки, спрятавшись среди высоких кустов. Минуты тянулись томительно, тягуче. В тёмной траве путались солнечные зайчики, под сырыми досками копошились мокрицы.
Мирайя готовился к этому, но всё равно вздрогнул, когда свистнул кнут и раздался первый крик. Руки сами сжались в кулаки, когда несколько секунд спустя Лутай закричал снова. Голос казался полупридушенным, и Мирайя подумал, что подмастерье закусил ладонь, чтобы заглушить свои вопли.
Джек всё бил; учитель будет махать кнутом, пока не устанет рука. Долгое время Лутай хранил молчание, и перед глазами Мирайи маячил его образ, стоящий на коленях перед козлами – окровавленный, скорчившийся от боли, кусающий собственную руку, чтобы младшие состайники не услышали и не узнали, что ему, такому сильному, всегда прямому и острому, как игла, тоже можно причинить боль.
