Шли неторопливые минуты. Мир вокруг понемногу оживал. По голым макушкам деревьев скользнул слабый луч света. Где-то высоко надо мной запел дрозд. Сквозь туман медленно прорезался неумолчный суетливый гул Лондона. И паника исчезла. Потяжелели веки. Я медленно выпрямился и, словно во сне, вернулся в офис. День прошел быстро. Мысли текли спокойно и мерно, лишь иногда прерываемые вторжением чего-то извне. После ланча я вернулся к индийцу и купил упаковку из тридцати двух горьковатых голубых пилюль.
Я брел по миру вслепую, на ощупь. По утрам, направляясь на работу, клал за щеку половинку голубой пилюли и чувствовал, как она растворяется, ощущал ее привычную, успокаивающую горечь и, устроившись на потертом оранжевом сиденье метро, следил за вспышками вылетающего из темноты туннеля электрического света. Я перестал читать и только смотрел.
Я теперь с трудом представлял мир без размытого голубого мерцания пилюль. Через неделю после первой покупки я снова навестил индийскую аптеку и сказал, что собираюсь в командировку, долгую, на несколько месяцев. Что мне нужна еще пара упаковок. Старик-индиец не отказал, но посмотрел на меня печально. Присутствуя на затяжных совещаниях, я слушал экономистов, предрекавших обесценение доллара, конец рынка спекулянтов, неизбежность нового цикла. Их слова сеяли тревогу и беспокойство в чужих сердцах, а в моем царили покой и безмятежность. Пилюли помогли понять и оценить монотонную природу моей работы. Заполняя отчеты о движении денежных средств и балансовые ведомости, глядя на данные по движению наличных товаров и дебиторским задолженностям, я то низко склонялся над клавиатурой, то откидывался назад, как пианист, всецело ушедший в красоту музыки.
С Генри я общался редко. Он жил по-настоящему интересной жизнью: публиковал заметки под собственным именем, обрел свой стиль, ясный, зрелый, очень человечный. Его темой были обыденные катастрофы британской жизни: женский приют в Халле, лишившийся финансирования и находившийся под угрозой закрытия; группа наивных девочек-проституток в Бирмингеме, которых отправляли на родину, в Албанию, к родителям, которые сами же и продали их в сексуальное рабство; ветеран Эль-Аламейна, живший в Истберне в убогой съемной квартире без отопления и водопровода. Статьи сопровождались трогательными, пронзительными фотографиями, сделанными самим Генри в стиле, доведенном до совершенства в пору знакомства с бездомными и отчаявшимися, которых тянуло к Темзе, как железные стружки к магниту.
По воскресеньям я читал его статьи со смешанным чувством гордости и зависти и всегда отзывался на них коротким поздравлением. Он отвечал дружелюбно, но сдержанно. Мы вели себя, как два старых любовника, с уважением относящихся к прошлому, но хорошо понимающих, что оно ушло навсегда.
С каждой неделей мне требовалось все больше пилюль. По утрам я часто просыпался на влажной простыне, со слипшимися от пота волосами и ледяными ногами. Я брел в ванную и рылся в шкафчике, находил зеленую коробочку и принимал дозу покоя, сна и забвения. Лотар уже замечал, что я стал медлительным и вялым, что моя работа пестрит мелкими, очевидными ошибками, что я больше не обмениваюсь шутками с Баритоном возле кулера, не участвую в спорах с портфельными менеджерами по поводу вина, рынков или политики. Я подходил к жизни с отчужденностью постаревшей шлюхи, пытающейся снять кого-нибудь напоследок перед вынужденной отставкой. Каждое утро я по полчаса торчал в туалете, перечитывая текстовые сообщения годичной давности от Генри и Веро, просматривая их смазанные фотографии, сделанные дрожащей камерой телефона.
Однажды утром в начале марта, когда над Темзой, по Грин-парку и мне за ворот подули сибирские ветра, Мэдисон предложила сходить куда-нибудь на чашечку кофе. Мы молча спустились в лифте. Деревья на площади еще стояли голые. Ее огорчало, что наши отношения так и не пошли дальше после той ночи, когда мы задержались допоздна на работе. Никакого романтического интереса у нее ко мне не было, но я чувствовал, что она редко — может быть, никогда — доверялась кому-то так, как доверилась в ту ночь мне. Никто не знал, как она одинока, как боится пустоты своего существования, как зависит от активности рынков, как дорожит тем временем, что проводит с Рэем. Мэдисон показала мне бледное подбрюшье своей трагедии, и с тех пор я молчал и сторонился ее, став чем-то вроде тени, мелькавшей перед ней на протяжении дня.
— Ты в порядке, Чарлз? Такой молчаливый последние недели. Я думала, это из-за меня, но теперь знаю, что и Лотар тоже обеспокоен. Думает, что ты, может быть, подыскиваешь другую работу. Это он попросил поговорить с тобой, заверить, что тебя здесь ценят, что они высокого мнения о тебе и твоей работе. Лотар считает, что ты в последнее время рассеян, потерял концентрацию. Я тоже тревожусь. Что-то не ладится? Тебе плохо? Может, как-то помочь?
Мэдисон нервничала и слишком часто стряхивала пепел. Мы стояли на улице, от стаканов и от нашего дыхания валил пар, и его вместе с сигаретным дымом уносил ветер.
