— Чарли? Как ты? Почему не звонил раньше? Я так по тебе скучаю. Как Лондон? Как работа? Так много надо тебе рассказать. — В глуховатом от сигаретного дыма голосе звучала искренняя щенячья радость. Веро была слегка пьяна. Она накрыла трубку и, отвернувшись, крикнула в сторону: —
— Господи, я уже забыл, когда ходил в кино. В последний раз, по-моему, с тобой. Мне так тебя не хватает. Здесь, в Лондоне, все просто ужасно. Так серо. Серо и хмуро. Как будто весь город страдает от сезонной депрессии. Да еще эти приступы паники. Наверно, слишком много работаю. К тому же принимаю таблетки от этих приступов и теряю из-за них концентрацию. А увольнение мне сейчас совсем не нужно — я в кои-то веки нашел место, где все ровно настолько бестолковые, чтобы платить мне за бестолковую работу.
Я затянулся, выдохнул дым в потолок и смотрел, как он окольцовывает слепящую яркую лампу под креповым абажуром.
— Не загоняйся, Чарли. У моего брата, когда сдавал на бакалавра, тоже были такие приступы. Ему даже пришлось принимать бета-блокаторы прямо в экзаменационном зале.
— Эти пилюли… они омертвляют мне мозг. Потому я тебе и звоню. Чтобы хоть что-то почувствовать. Знаешь, приступы паники ничем не лучше сердечных. По ощущениям — нечто чрезвычайное. Начинаешь по-другому воспринимать мир.
— Бедняжка. Может, приедешь к нам, в Нормандию? Вот было бы чудесно. Я бы познакомила тебя с Марком.
Предложение прозвучало без особой уверенности. Веро занервничала — я понял это по легкой заминке перед именем бойфренда. Понял, но продолжал гнуть свое:
— Я так надеялся… Надеялся, что ты, может быть, вернешься в Лондон. — Она тактично промолчала, но я представил, как она качает головой. Сам того не замечая, я заговорил быстрее, настойчивее: — Знаю, я не мастер убеждать. Знаю, Лондон не самый любимый твой город, но ты нужна мне здесь. От Генри уже несколько недель ничего не слышно. Кажется, отправился путешествовать с отцом. Собирает материал по Индии для газеты. Так что я здесь один и без тебя долго не протяну. Пожалуйста, Веро. Пожалуйста. — Меня трясло, и слова шли откуда-то издалека, рождались где-то, но не в моей голове и вообще не имели отношения ко мне, потому что сам я чувствовал себя ребенком, заблудившимся в темноте. Я пошарил по карманам, нашел пилюлю, раздавил клацавшими зубами. Веро, наверно, уже не лежала, распластавшись на подушках, и не наматывала шнур на палец, а сидела, напряженная, настороженная.
— Чарли… Чарли, дорогой… Все будет хорошо. Ты, главное, помни, какое ты чудо. Девушки готовы ехать на край света, чтобы только смотреть в твои глаза и целовать тебя. И я тоже приеду. Обязательно. Но не насовсем. Я живу теперь здесь. И… Мне надо сказать тебе кое-что. Марк сделал мне предложение. И я согласилась. Прости меня, Чарли. Я люблю тебя. Правда. Но сейчас мне нужен Марк. Он старше меня. Он повидал мир и вернулся. Как и я. Ох, Чарли…
Бросить трубку? Пусть послушает тишину, поволнуется, ожидая, может быть, выстрела или падения отброшенного ногой стула. Нет. Даже в том состоянии затуманенного сознания до меня дошло, что такой жест был бы театральным и неоправданно жестоким. Я закусил губу и постарался быстрее закончить разговор.
— Не беспокойся. Это замечательно. Правда. Поздравляю. Рад за тебя. Честное слово. Ты меня не слушай. Забудь этот разговор. Я просто перетрудился. Не более того. Все будет хорошо. С удовольствием познакомлюсь с Марком.
— Можешь звонить в любое время, когда только нужно. Я приеду после свадьбы, в июле. Оторвемся, как в старые времена. Сходим в «Boujis». Ты только держись, Чарли. Держись, mon amour.
Я положил трубку, приготовил тост с сыром и, жуя недожаренный хлеб, покружил по комнате, а потом лег на кровать, не раздеваясь, и уснул под вой ветра. Мне снилась Веро. Обнаженная, она нависала надо мной, огромная, темная на фоне голубого неба, в пятнышках облаков, и птицы носились вокруг ее головы. Глядя сверху, она улыбнулась мне, и в тот же миг сон разбился, а видение исчезло, не оставив ничего, кроме жуткого крика ветра.
