Я встретил его на вокзале. В Эдинбург он приехал ночным поездом и из вагона вышел усталый и растерянный. Колесико чемодана сломалось, и Колину пришлось тащить его за собой. На нем была поношенная футболка и джинсы, тесноватые и со слишком высокой талией, и я даже смутился, представив, как он встретится с Веро, Генри и другими моими друзьями, обществом которых я уже дорожил. Мы провели день в пабе — выпивали, развлекались игрой в дартс, — но промежутки между выпивкой и игрой заполняли с трудом. Колин поступил в университет Брайтона с желанием изучать музыку, но ушел уже через три недели: строгие рамки курса исключали всякую креативность. Теперь он гастролировал с прежней группой, выступая в убогих пабах захолустных городишек.
Вечером мы пошли обедать в «Рикс», и Колин совсем потерялся в толпе моих новых друзей, щеголявших в дизайнерских солнцезащитных очках, выставлявших напоказ огромные часы и наперебой рассказывавших о сафари в Национальном парке Крюгера и дайвинге на Бали. Генри и Веро пытались расшевелить его, но Колин отмалчивался, а если и отвечал на их расспросы, то односложно, вино заказал самое дешевое, а когда увидел счет, даже слегка вскинулся. Я только что получил студенческий заем и расплатился за него, после чего он немного приободрился, но все равно держался принужденно и определенно чувствовал себя не в своей тарелке среди незнакомых людей с чудными акцентами и продвинутыми взглядами. Все отправились в «Йо! Билоу», но Колин только зевал да потягивался. Потом мы с Веро вышли на танцпол и уже оторвались по полной да еще сбегали пару раз в туалет заправиться спидами, которые Генри купил у какого-то парня на Нортумберленд-роуд. Когда я вернулся, Колина уже не было.
Мы нашли его на лестнице, когда вернулись по ночному холодку к себе, потные и разгоряченные. Он сидел, завернувшись в старый свитер, и дрожал. Я отвел Колина в свою комнату, показал ему ванную и маленький холодильник, где доживали свой срок молоко и йогурт, торопливо пожелал спокойной ночи и поспешил в комнату Веро, в теплую гавань ее бедер. Проснувшись, я обнаружил, что Колин уже ушел. На столе, возле «Над пропастью во ржи», которую Колин читал всю ночь, — на обложке остались следы от большого пальца — лежала записка.
Чарли, ты изменился. Думаю, мы все меняемся. У тебя другой акцент, другая одежда. По-моему, ты и на мир смотришь по-другому. Возможно, я немного завидую — у тебя красивая подружка и богатые друзья, — но в целом, скорее, нет. Нельзя так сильно измениться, не потеряв какую-то часть себя. Я всегда буду с теплотой вспоминать то время, что мы провели вместе в школе и потом в Бургундии. Но мы не можем больше оставаться друзьями. Не исключено, что если команда состоится и я заделаюсь рок-звездой и заживу на широкую ногу, со мной случится то же самое. Надеюсь только, что переживу это с большим достоинством, чем ты.
Удачи тебе, дружище.
Примерно то же чувство осталось и после визита Генри: момент славы превратился в поражение, как будто у меня украли уже лежавшую в кармане победу. Я хотел похвастать перед ним своими новыми друзьями, доказать, что достиг по крайней мере чего-то из того, что когда-то наметил, что живу той жизнью, к которой мы все стремились, что мой Лондон близок к тому Лондону, о котором мы мечтали в университете. Но Генри ушел дальше. И когда все завалились в квартиру к Яннису на Олд-Бромптон-роуд — дом со швейцаром, выложенная мрамором ванная, просторная гостиная с огромным П-образным диваном, обтянутым белой кожей, — Генри принялся листать иллюстрированные альбомы. Мы же нюхали кокс, а потом пытались уговорить одну из гречанок показать стриптиз. Девушка разделась до трусиков и наклонилась, зажав между пальцев деликатно подсунутую ей пятидесятифунтовую банкноту, ее большие, тугие груди свесились, отражаясь в стеклянном столике, — и тут Генри поднялся.
— Мне пора, Чарли. Завтра утром надо быть в офисе. Дашь ключи?
