И случилось чудо: воспоминания прошлого оказались прекраснее его самого. Все было так, словно мы и не покидали тот наш дом на Мюнстер-роуд, словно и не уезжали из Эдинбурга. Было покойно и весело, и разговор шел так, как редко бывает даже у близких друзей: я расспрашивал Генри вовсе не для того, чтобы потом самому ответить на свои вопросы, а потому что действительно хотел услышать его мнение. И он попал в то же настроение — говорил с тем же мягким юмором, подтрунивал надо мной. Мы постепенно напивались, а небо за окном растворялось в сумерках, в пабе зажгли свет, пепельница-раковина переполнилась окурками, и над ней взвихрялся пепел, когда кто-то открывал дверь.
— Помнишь, как мы пили целое воскресенье и свалились где-то в шесть, совсем убитые? Сейчас силы не те. Уж и не знаю, как у нас тогда все получалось. Были ли мы счастливы? Я вспоминаю то время как счастливое, но иногда было жутко. Ты не мог найти работу. И я бывал совершенно разобранный. О чем думал? Даже не знаю.
К тому времени, когда на столе появились начос, мы слегка расчувствовались и принялись вытаскивать длинные полоски сыра и втягивать их в рот. Пепельницу сменили, соседние столики освобождались и снова заполнялись, а мы никак не могли наговориться.
— Знаешь, Генри, мне даже думать не хочется о том бедолаге, каким я тогда был. Помню, что днем уходил куда-то, даже если никаких собеседований и не назначал, и просто бродил по городу, чтобы не оставаться дома. Иногда сидел где-нибудь в парке в Челси, смотрел на дома с коваными балкончиками и буквально кипел от злости — как же все несправедливо устроено. Но… Да, да. Мы были счастливы. Вы двое рядом. Когда приходил домой, я всегда чувствовал, что ничего по-настоящему ужасного случиться не может, пока вы со мной.
Генри встал, потянулся и направился к туалетам, но задержался на секунду у бильярдного стола и улыбнулся одному из игроков, который посторонился, давая ему пройти. Снаружи уже совсем стемнело. На противоположной стороне улицы, у освещенной витрины, спорила о чем-то парочка. Парень ходил туда-сюда по тротуару, но, отойдя от своей спутницы, каждый раз возвращался, чтобы сказать ей что-то и снова отойти, пнув заодно столбик ограждения. Девушка держалась очень спокойно, и только нижняя губа у нее то и дело начинала подрагивать. Я почему-то решил, что она-то и не права. В злости ее приятеля присутствовала нотка унижения, а нервозность, вспышки гнева и сжатые кулаки выдавали главное: он уже понял, что потерял ее. Вернувшись в очередной раз, он крикнул что-то ей в лицо и даже вскинул руку, готовый ударить. Я привстал, собираясь уже выскочить и вмешаться, но тут он сломался. Руки бессильно упали, лицо раскисло, плечи задрожали. Девушка — глаза ее оставались сухими и ясными — обняла его и прижала к себе. Рыдания понемногу стихли, и они рука об руку побрели прочь — в теплую неизведанность ночи.
Пара скрылась из виду, но какая-то горечь неразрешенного спора осталась в воздухе, и, когда Генри вернулся, я ощутил некую перемену, словно сгустилась сама атмосфера вокруг нас. Он взял в баре два двойных виски и неуклюже опустился с ними за стол.
— Чарли, я хотел поговорить с тобой, — начал он, помолчал, потом продолжил: — Это в прошлом, теперь уже ничего не поправишь, но поговорить нужно. Потому что… потому что это многое объясняет. И ты имеешь право знать. Может быть, это поможет нам пойти дальше, учитывая то, что происходит сейчас. Я был влюблен в Веро. Ты, наверно, и сам догадывался. Конечно, все это теперь далеко, многое осталось невысказанным, и ты нравился ей намного больше, чем я. Но она мне не безразлична. Господи, как же трудно об этом говорить. Не в моем стиле такие эмоциональные разгрузки.
Я молчал. Он вздохнул.
— В Эдинбурге я… я просто ждал, когда же вы с ней разойдетесь, когда эти ваши отношения, или что там еще, кончатся. Но они все не кончались и не кончались, даже после того, как она оставила тебя. Вас что-то связывало, что-то прочное, крепкое. Это что-то означало, что я не могу поговорить с ней по душам, признаться в своих чувствах, разве что когда мы оба напьемся, но и тогда она примет мои излияния за шутку. Не более того. Ты давал ей что-то, чего не могли дать другие. Между вами как будто была какая-то физическая связь, и она не рвалась, не ослабевала. Я чувствовал себя просто ужасно.
Иногда она целовала меня. Когда ты ходил куда-то с другими девушками, а ей нечем было заняться, она приходила ко мне — летом нашего второго курса. В этом было что-то… что-то подростковое. Иногда она позволяла мне пощупать ее под рубашкой, просунуть палец ей в штаны, но и только. Мы просто сидели при включенном свете и целовались. Для меня то были самые счастливые деньки. Самые счастливые за всю мою треклятую жизнь. Трагично, верно?
