На работу в тот день она уже не вернулась. Новость о нашей продаже разлеталась все дальше, и рынки, соответственно, опускались все ниже. Эксперты ставили под сомнение выживание самой компании. Журналисты из новостных агентств досаждали телефонными звонками с просьбами прокомментировать последние события и слухи о возможном банкротстве. Председатель был великолепен. Отвечая бесстрастным голосом на вопросы, он приводил статистические данные, говорил о наших возможностях, о кредитных линиях, открытых крупнейшими банками, о значительных ресурсах, созданных на такой вот крайний случай. Мы с Катриной молча сидели в кабинете, пока председатель очаровывал журналистов, разговаривая на французском с обеспокоенным инвестором, а потом задержался допоздна, чтобы ответить на вопросы из редакций «Уолл-стрит джорнал» и «Барронс». Я ушел из офиса далеко за полночь. Председатель остался сидеть — сложив домиком ладони, в мягком круге света накрытой зеленым абажуром лампы. Я негромко пожелал ему спокойной ночи, и он улыбнулся в ответ, устало и добродушно, и молча поднял руку.
Когда я пришел на работу утром во вторник, рабочее место Мэдисон пустовало. Запыхавшаяся и взбудораженная, как врач, опаздывающий к постели умирающего пациента, примчалась Катрина. Примчалась и сразу включила «Блумберг» в ожидании новостей с только что открывшихся рынков. После девяти я позвонил Мэдисон. К этому времени признаки оживления были уже налицо. Власти создавали механизм для спасения ипотечных заимодателей. Ожидалось, что Банк Англии снизит ставку на полпроцента. Пресса раздула сделанные председателем заявления до размеров статей и теперь вовсю расхваливала «Силверберч» за агрессивное перепозиционирование портфеля в более надежные инвестиции. Я хотел сообщить Мэдисон, что ее прогноз оправдался, что рынок пошел вверх, что система устояла. Мобильный переключился на голосовую почту. Я попросил одну из секретарш найти ее домашний номер, набрал и слушал гудки, пока не зазвенело в ушах, после чего положил трубку.
— Где Мэдисон? Надо же, в такой день и не пришла. Похоже, припекло, а? — прошипела у меня над головой Катрина, глядя на пустой экран, в котором отражались ровные стопки файлов и аккуратно разложенные ручки на столе Мэдисон.
— Она… Она не очень хорошо себя чувствует. Думаю, поехала к матери. Будет завтра.
Возвращаясь в тот вечер домой, я с тревогой думал о Мэдисон и даже почти собрался заглянуть в ее странную квартирку на Глостер-роуд, но время шло к полуночи, у меня болели глаза, а рот противно изъязвило. Уже выйдя из метро, я позвонил ей еще раз по обоим номерам, а ложась спать, решил, что утром залезу к ней в компьютер, узнаю адрес матери, позвоню и удостоверюсь, что все в порядке. Я убеждал себя, что ей просто нужно отдохнуть и забыть на время о рынках, которые так ее подвели.
Мэдисон Дюваль опередила само время. Она предсказала кризис, когда мы все ожидали наступления века процветания. Она предвидела всплеск активности, который продлится несколько дней. Мэдисон видела скрытый от других порядок вещей, понимала сложные связи и механизмы, двигавшие миром, и даже предугадала волну самоубийств, захлестнувшую в ту осень Сити.
Мать нашла ее утром в среду. Хотя Мэдисон и перерезала вены на запястьях — представляю, с каким удовольствием она подносила лезвие к этим чешуйчатым символам предавшего ее мира, — умерла она не от кровопотери. Проглотив с десяток таблеток снотворного, Мэдисон запила их бутылкой водки и улеглась в горячую ванну. Когда на следующее утро ее мать зашла проверить, все ли в порядке, и узнать, почему дочь не отвечает на звонки, вода в ванне лишь порозовела. В какой-то момент Мэдисон вырвало — я представил зацепившийся за губы тонкий след шоколадного маффина, — после чего она соскользнула под воду, а инстинкт самосохранения задохнулся в теплых объятиях алкоголя. Я представил, как ее мать стоит над ней в этой аккуратной, чистенькой квартирке, как наклоняется, вытаскивает дочь за плечи и прижимает груди.
Перед ланчем председатель вызвал нас с Катриной к себе в кабинет. Утром я уже пытался найти в почте Мэдисон какую-то информацию о ее матери, но она сохраняла только рабочие письма и содержала почтовые ящики в таком же порядке, что и квартиру. Председатель сидел за столом с похоронным лицом, и в первый момент я подумал, что фонд идет на дно. В груди шевельнулась паника. Председатель заговорил негромко, бережно, опустив взгляд на руки в старческой гречке и коротких волосках, серебряной пылью припорошивших суставы.
— Мэдисон умерла прошлой ночью. Покончила с собой. Мне так жаль. Не знаю, что и сказать. Осталась записка. Думаю… думаю, она не выдержала всего этого. Мне очень жаль.
Повисшее в комнате тяжелое молчание давило на барабанные перепонки. Катрина сжала кожаный подлокотник кресла, и темно-красный лак на побелевших пальцах потемнел еще сильнее. Подавшись вперед, она расплакалась, как ребенок, с громкими, дрожащими всхлипами. Я наклонился, взял ее за руку, и Катрина ответила слабым пожатием.
