Я встречался с Рэем каждое воскресенье до конца той долгой, холодной осени. Чаще всего ходили в бассейн, а потом перекусывали в «Сабвэе» на Мэр-стрит, но иногда отправлялись в кино, на какие-нибудь ужастики, куда дети до восемнадцати не допускались и куда Рэй проскальзывал, натянув на голову капюшон. Но пожалуй, лучшими были те дни, когда мы уезжали в Хэкни и носились наперегонки по промерзшему лугу. Я так ждал этих воскресных встреч. Рэй с гордостью показывал мне ведомость успеваемости и значок пловца, а однажды даже рассказал — в самых красочных деталях — о первом поцелуе с девочкой по имени Лиэнн. Я указал ему, что первый поцелуй за велосипедной стоянкой — это банально. Он послал меня подальше. Как-то раз я предложил Тони сходить с нами пообедать и обнаружил, что имею дело с человеком умным и мягким, глубоко переживающим смерть молодой жены и обозленным на весь свет, но готовым на все ради сына.
Каждый уик-энд я теперь проводил в доме Джо и, уходя с работы в пятницу вечером, испытывал огромное облегчение. Обычно я шел по Бонд-стрит, спускался в подземку на станции «Ноттинг-Хилл» и, уже затемно, прогуливался по Портобелло-роуд, поглядывая на манящие теплом и уютом окна пабов и ресторанов. Мы отправлялись в «Е&О» или «Электрик», заказывали шикарный обед и напивались так, что начинали лапать друг друга под столиком, а потом возвращались в ее симпатичную комнату под самой крышей высокого белого дома. И было неважно, что Джо не отличается великим интеллектом, что ее не оторвать от какого-нибудь кошмарного реалити-шоу, что перед сном она читает «Грацию» или «Хит», а не Генри Джеймса, как я. Со мной Джо была мягкой и заботливой, и за обедом в ресторане мы всегда находили темы для разговоров, пусть даже кому-то они могли бы показаться мелкими и пустячными.
Ее родители часто уезжали — у них была вилла в Салон-де-Прованс, — но, когда нам случалось завтракать вместе, они неизменно были внимательны и доброжелательны, расспрашивали меня о работе и Рэе. Мать Джо каждый раз потчевала меня чем-то из музыкальной классики. В ожидании особенно вдохновенного момента она поднимала руки и замирала, затаив дыхание, а потом начинала раскачиваться в такт мелодии.
В начале ноября город накрыла волна самоубийств. В самом названии этого месяца есть что-то жесткое, суровое, и, когда подули восточные ветры, в квартире похолодало так, что не хотелось даже вылезать из-под одеяла. По утрам я оборачивал вокруг шеи два шарфа, натягивал перчатки, надевал две пары носков, но по пути к метро все равно успевал замерзнуть и подъезжающий к платформе поезд встречал как спасение. Батареи отопления в доме на Мюнстер-роуд дрожали от напряжения, силясь удержать тепло перед лицом немилосердного натиска с востока. Иногда, просыпаясь среди ночи, я обнаруживал, что они остыли. Когда это случалось, я надевал на себя все, что только мог, прижимал к груди залитую кипятком грелку и с тоской думал об уютной комнате в доме на Ноттинг-Хилл, где меня ждало теплое тело Джо. Мы подумывали о том, чтобы съехаться, но я много работал и не хотел, чтобы она видела меня уставшим и раздражительным, провонявшим сигаретами неудачником. Я берег ее для выходных, ее загорелое тело было маяком, свет которого пронизывал серую хмарь пятничного вечера.
Если смерть Мэдисон была тихой, камерной, то самоубийства, прокатившиеся той зимой по Сити, определенно срежиссировал некий небесный эстет. Танец смерти был прекрасен и демонстрировал глубокое понимание важности этого финального аккорда. Сама подача их прессой подталкивала к отысканию красоты в заключительном акте, заставляя молодых людей, не желавших более терпеть рутину тусклого бытия, стремиться превзойти предыдущую смерть, выжечь еще более четкий образ на коллективной сетчатке.
Шла первая неделя декабря. Мир пребывал во тьме, а Рождество казалось слишком далеким, чтобы предложить хоть какое-то утешение. Хотя бонусы и были повсеместно урезаны или отменены, жены все равно хотели «шанель», дети требовали новейший компьютер, и все жаждали засветиться на лыжных курортах. Впрочем, никто уже не возлагал на зимние каникулы больших надежд.
