Она достала пару сережек, украшенных почти невидимыми брильянтами. На черном фетре они напоминали две далекие звезды. Я сказал, что возьму, и потом долго с тревогой ждал, пока она вела напряженные переговоры с «Америкэн Экспресс», но платеж наконец был проведен. Прижимая пакетик к груди, я вернулся на работу, убрал покупку в ящик стола и запер его на ключ. Весь остаток дня мне стоило немалых усилий не открывать ящик, потому что мысль о потраченных деньгах вгоняла в отчаяние. Я думал о том, что мог бы использовать их с куда большей пользой, о том, что будет, если Джо не сумеет оценить подарок по достоинству и сочтет меня позером.
По выходным мы создавали свой собственный мир под крышей дома на Ноттинг-Хилл. Я садился, поджав ноги, на кровать и смотрел на Джо — как она ходит по комнате, как соскальзывают бесшумно и опускаются мягко, словно кружащиеся в воздухе листья, ее одежды. Ночи стояли ясные, и звезды, пробиваясь сквозь свет и дым города, подмигивали нам. В самом городе, если смотреть на него в темноте сверху, проступает что-то трогательное; каждый огонек, каждая светящаяся точка как будто подает надежду, обещает сложносочиненную жизнь. Когда по крыше стучал дождь, я представлял, как другие парочки прячутся под теплыми одеялами, слушают бурю и драгоценные звуки тела: биение сердца, дыхание, вздохи.
Прежде чем лечь, я шел за Джо в ванную — ее тонкое обнаженное тело манило и удивляло внезапным переходом от смуглой спины к маленькой белой попке. Сидя на краю ванны, я смотрел, как она моется, как натирает мылом тело, как бреет, осторожно орудуя бритвенным станком, ноги и подмышки, как жмурится, втирая в волосы шампунь, и как едва различимые морщинки у глаз превращаются в темные бороздки. Она улыбалась мне, показывала язык, и тогда я раздевался, становился под душ и крепко прижимал ее, чистую, скользкую, к себе.
Помню, одной декабрьской ночью мы лежали и читали, как примерная супружеская чета, каждый свое. Родители Джо уехали на свою виллу во Францию, и я ощущал под собой основательность пустого дома, вдыхал роскошь предоставленного нам свободного пространства. Вдруг что-то — то ли некий шум, то ли наступившая внезапно тишина — насторожило нас, заставило одновременно отложить книги. Я был голый, Джо — в моих пижамных штанах. Я посмотрел на нее и вдруг увидел на внутренней стороне запястья белую полоску. Взгляд мой скользнул дальше, к локтю, замечая тут и там такие же полоски, шрамики, напоминающие следы, оставленные лыжами на склоне. Джо наблюдала за мной молча, ожидая моей реакции, и за ее спокойными глазами угадывалась нервозность. Я взял ее руку, поднес к губам и поцеловал испещренное белыми следами запястье, после чего вернулся к книге.
Какое-то время мы молчали, потом Джо наклонилась к моему уху и прошептала:
— Спасибо.
Она пристроилась поближе ко мне, и мы продолжали читать. Ее шрамы значили для меня не больше, чем поцелуи ее бывших любовников, пролитые когда-то слезы или те давние, девичьи ночи, когда она, подтянув колени к груди и покачиваясь взад-вперед, сидела и часами смотрела в пустоту. То, что у нас получилось вместе, было новым, совершенным, и прошлое ему не мешало.
В пятницу накануне Рождества родители Джо устроили обед для Рэя, Тони и меня. Уходя пораньше с работы, я достал из ящика серьги и спрятал коробочку во внутренний карман, потом метнулся в Фулхэм за машиной и помчался через Лондон за Тони и Рэем. Дорога шла по Эмбэнкменту, откуда многочисленные компании офисных служащих отправлялись в плавучие пабы.
Дверь открыл Тони — в коричневом костюме, концы галстука болтались на груди.
— Живо, — прошептал он. — Пока Рэймонд не вышел. Завяжи мне этот чертов галстук. Раньше как-то не приходилось, не хочу, чтоб мальчишка знал, какой у него папаша неумеха.
Я зашел ему за спину и, чувствуя под руками быстрое, горячее дыхание, завязал галстук полувиндзором. Шея и плечи у Тони были крепкие, тугие, и только живот слегка расплылся и тянул пуговицы рубашки. Я развернул его, поправил узел и ободряюще улыбнулся. В прихожую вышел Рэй в школьной форме.
— Пап, так мне можно шампанского? Чуть-чуть, а? И почему я должен идти в школьной форме? Мы же вроде бы на вечеринку собираемся. Там же развлекаться полагается. Так хотя бы шампанского можно, а, пап? Один бокал?
— Нельзя. Даже один нельзя. Радуйся, что тебя на взрослую вечеринку позвали. И ведите себя, бля, прилично, молодой человек. А что касается школьной формы, так это потому, что ничего лучше у тебя нет. Все, Рэймонд, закрой рот. Скажи-ка, Чарли, ты у них уже бывал? Как дом? Весь из себя, да?
— Там мило. На пару миллионов потянет.
— Ни хера себе. Рэймонд, не расколоти там что-нибудь ненароком. А иначе останешься без подарков.
