— Ты хочешь стать журналистом. Не самый легкий бизнес. Платят мало, да и сама печатная журналистика все больше становится анахронизмом. Я даже немного удивлен. Ты определенно вышел из иной, чем большинство твоих коллег, среды, но именно это меня в тебе и привлекало. Полагаю, ты еще возвратишься, но останавливать сейчас не буду. Ты во многом напоминаешь меня самого. Я тоже уходил из бизнеса лет десять назад, пытался заниматься собственным виноградником. Но вернулся, потому что с простотой успеха в этом бизнесе не сравнится ничто. Деньги хороши своей исчисляемостью. Они — мерило объективного успеха. В журналистике этого достичь трудно. Что ж, пожалуй, следует пригласить сюда Катрину. Она уже знает?
— Нет. Я с ней пока не говорил.
— Это ее наверняка убьет. Катрина очень высокого мнения о тебе. Послушай, Чарлз, еще не поздно сделать вид, что все это было кратковременным затмением. Я соберу немного деньжат тебе на бонус, мы даже поднимем тебе зарплату до семидесяти пяти тысяч. Мне и впрямь не хочется тебя отпускать.
Предложение прозвучало соблазнительно, и я выглянул из кабинета, чтобы председатель не догадался о моих сомнениях. Посмотрев на два стола, мой и Мэдисон, осиротевший после ее смерти, я подумал о днях, проведенных в беспокойстве о рынках и компаниях и страхе перед собственной некомпетентностью. Подумал и уже с ясными глазами повернулся к председателю:
— Я все решил. Давно хотел попробовать себя в журналистике. И потом, нынешняя ситуация на рынке, весь этот негатив… давит. Мне очень жаль, что приходится так поступать, оставлять незаконченными некоторые дела, но я должен пройти свой путь до конца. Надеюсь, вы понимаете.
Я окликнул Катрину, и она вошла в кабинет, встревоженно морща лоб.
— В чем дело? У меня через десять минут телеконференция с японцами, так что задерживаться не могу. — Она села на диван, сбросила туфли под кофейным столиком, но тут же выудила их оттуда, заметив, что председатель смотрит на ее ноги, обтянутые прозрачными колготками.
— Чарлз решил покинуть нас. Ну же, Чарлз, говори свою речь.
— Извини, Катрина. Мне было очень приятно…
Ее губы сжались в тонкую белую ниточку, по скулам, будто изливаясь из глаз, потекли красные пятна.
— Куда ты уходишь? К конкурентам? Если да, то, клянусь, я тебя урою. Ты многое здесь получил, Чарлз. Мало кто решился бы дать шанс зеленому новичку с комплексами. Это я сделала из тебя настоящего трейдера и не потерплю, чтобы плодами моих стараний пользовался кто-то еще. Чем мы можем его удержать, Олдос?
— Думаю, здесь дело не в деньгах, так, Чарлз?
— Прости, Катрина. Я хочу работать журналистом. Давно об этом мечтаю. Ужасно неприятно, что вот так тебя подвожу. Конечно, ни о каком переходе к конкурентам нет и речи. Я прекрасно понимаю, как много вы для меня сделали, и очень вам благодарен.
— Журналистом? Ох, перестань. Каким еще журналистом. Они ж шиш что получают. Нет, правда, Чарлз, не смеши меня. Оставайся, а мы сделаем так, что не пожалеешь. Как только рынки зашевелятся, такая гонка начнется. Ну это же глупо — работать так, как ты, и ничего от этого не получить. Уверена, мы в состоянии наскрести бонус. Что думаешь, Олдос?
— Чарлз хочет уйти, и я думаю, что нам не следует ему препятствовать. Я, конечно, не могу обещать, что, если ты пожелаешь вернуться, для тебя обязательно найдется работа. Понимаешь, да? Но тебя здесь ценят, и всем жаль, что ты нас покидаешь. Обычно отсюда уходят налегке, с вещичками в пластиковом пакете, но, поскольку ты не перебегаешь к конкурентам, думаю, тебе стоит доработать до конца месяца. Спасибо за все, что сделал. Нам будет тебя не хватать.
Он поднялся и крепко пожал мне руку, а я не смог ответить тем же, потому что ладонь вдруг вспотела. Расстроенная Катрина обняла меня за шею, ткнулась носом в ключицу, глубоко вздохнула и вышла из кабинета. Я спустился на лифте и выбрался на яркий свет Беркли-сквер. За эти несколько минут мир как будто неуловимо изменился. К облегчению примешивалось беспокойство. Сознавая, что бросился в иной, незнакомый и пугающий мир, я набрал номер Джо.
— Сделал. Только что.
Джо вскрикнула, и я услышал наступившую внезапно тишину — все дети, наверно, умолкли и смотрели на нее. Ее радость как будто передалась мне, и я сорвался и побежал вприпрыжку по тропинке между деревьями. Жизнь подчинялась мне. Мир вставал на место.
