— Чарли? Да садитесь же, дорогуша моя, садитесь. А, вы принесли мартини. Отлично. Ваше здоровье. Что думаете об Ибсене? Мне он всегда представлялся немного слишком скандинавским. Таким угрюмым, таким беспросветно отчаявшимся. Помню, я как-то видел постановку «Гедды», в которой…
Я покорно слушал его целый час, время от времени помогая не потерять ход мысли, отлучаясь к бару и возвращаясь с очередной порцией напитков, кивая с умным видом и наблюдая, как он напивается. Когда я усаживал его в такси, он крепко сжал мою руку:
— Мы еще поработаем с вами, Чарли.
— Рад был познакомиться, мистер Верити.
— Перестаньте. Называйте меня Жерве, мой мальчик. И вот что, позвоните завтра утром, и мы обговорим детали вашей работы. А теперь спокойной ночи, дорогуша моя. Сладчайших снов.
Я позвонил ему с работы, из зала заседаний, нервно теребя телефонный шнур. На новом месте меня ждали в начале марта, после ухода из «Силверберча». Начальное жалованье определили в 18 000 фунтов плюс расходы. О деньгах Верити говорил усталым голосом и как-то неловко, как будто сама финансовая тема изрядно его утомила, а необходимость касаться ее — смущала. Названная сумма заставила меня задуматься. Для журналиста она была достаточно внушительной, но я понимал, что в привычный стиль жизни придется внести серьезные изменения: отказаться от кредитной карточки, сигарет и «Старбакса», съехаться с Джо. Самым важным было последнее. Срок аренды моего жилья истекал в конце мая. Если удастся как-то продержаться и, может быть, написать пару материалов для «Арены» в свободное время, то все будет не так уж и плохо. У меня появится более стабильный ежемесячный доход без огромных вычетов за квартиру. Джо давно хотела, чтобы я переехал к ней, тем более что ее родители все чаще уезжали на виллу во Франции, предоставляя весь прекрасный белый дом в наше полное распоряжение. Я уже чувствовал, что беру жизнь в свои руки, и даже видел свет в конце туннеля.
Заявление об увольнении я подал председателю в конце января. Рынки пребывали в состоянии депрессии, цены медленно падали. Если кто-то и продавал что-то, то лишь для того, чтобы рассчитаться с незадачливым инвестором, или когда хорошие новости ненадолго взбадривали какую-нибудь компанию. В намеченный день я пришел в офис пораньше. Этим утром, угрюмым и морозным, метро заполнили полуживые люди с текущими носами и красными, слезящимися глазами. Я сел за стол и напечатал заявление. Сомнений не оставалось, меня подхватило и несло ощущение предопределенности. Решение было принято, и жизнь на всех парах устремлялась к новым горизонтам, новым, ярким впечатлениям. Письмо получилось вежливое. Я поблагодарил председателя за поддержку, написал, что занимался интересной работой и что мне будет недоставать всего того, что отличает это место от других: людей, энергии, мощи. Я не во всем кривил душой, потому что еще помнил пьянящее волнение ранних дней, когда мы делали деньги, когда рынки летели вверх, когда все мои решения представлялись правильными и я ощущал себя всесильным и непобедимым. Я помнил безудержную, сумасшедшую радость тех дней, и была в этих воспоминаниях странная угрюмая ностальгия.
В кабинет председателя я вошел около десяти, нервничая сильнее, чем ожидал, чувствуя, как стучит, разгоняя кровь, сердце. Стремительный поток подхватил меня, и изменить его направление я уже не мог — он вынес меня из-за стола и доставил в тихий, с приглушенным освещением кабинет. Председатель сидел за столом и читал «Файнэншл таймс». В последний рабочий день недели, демонстрируя уступку дресс-коду вольной пятницы, он надел галстук, в котором можно было усмотреть невнятный намек на юмор. Скачущий по желтому полю мяч для гольфа попадал в конце концов в круглый аквариум, повергая в страх его единственного обитателя. Я смотрел на галстук, не понимая, как аквариум мог оказаться на поле для гольфа. Может быть, невидимый игрок отрабатывал удары в помещении? Я подумал, что где-нибудь во Флоренции какой-то дизайнер потешается над собственным сюрреалистическим замыслом с мячом и золотой рыбкой в аквариуме.
Председатель откашлялся, и я, вспомнив, зачем пришел, вынул из кармана пиджака конверт и положил перед ним.
— Господи, Чарлз. — Пробежав глазами по строчкам раз, другой, он бросил листок на стол. — Ты же понимаешь, что делаешь глупость? Да, время сейчас нелегкое. Это я понять могу. Мэдисон умерла, ты не получил бонус, рынки в плачевном состоянии. Но все это — ценнейший опыт. За последние полгода ты пережил уйму неприятностей, но это все тот багаж, благодаря которому ты станешь однажды отличным портфельным менеджером. Я всегда предпочту взять парня, прошедшего медвежий рынок.[32] Думаю, именно этого недоставало Бхавину. Он познавал рынок в восьмидесятые и подсознательно сохранил типичный для той эпохи безудержный оптимизм яппи. От этого оптимизма его даже обвал начала девяностых не излечил.
Он постучал длинным пальцем по конверту:
