Когда отъехали подальше от города, в дверь постучал проводник и принёс чай в тонких стеклянных стаканах с подстаканниками. К чаю добавлялась сахарница с мелко наколотыми кусочками сахара, которые надо было кидать в чай маленькими щипчиками. И ложки из стакана торчали не деревянные, а тонкие, серебряные, с затейливым узором на ручке. А ещё проводник поставил на столик с белой скатертью корзиночку с сайками, густо обсыпанными маком и сахарной пудрой.
В поезде всё оказалось таким чудесным, что Матвейкин страх перед будущим улетучился вместе с паровозным дымом. Схватив сайку, он впился в неё зубами и подумал, что самые счастливые на свете люди работают на железной дороге.
По прибытии на вокзал путешественников ожидали дрожки на резиновом ходу с полированными поручнями и кожаными сиденьями. У них в уезде подобных и не видывали. Даже когда через село проезжали господа, экипажи у них были куда как проще.
Справный кучер в добротной одежде стянул с головы шапку и приветственно склонил голову.
— Наше вам почтение. Добро ли доехали? — Он с интересом перевёл взгляд на Матвейку с мамой, но ничего не сказал, лишь глаза хитро прищурил.
— Спасибо, Трофим. Надеюсь, Марфа Афиногеновна в добром здравии? — спросил Куделин.
— Слава Богу! Вас ожидают, — степенно кивнул кучер. — Велели доставить поскорее, так что домчу с ветерком!
Конь в упряжке легко сдвинул коляску с места, она покатила по городу мимо каменных купеческих хором, огромного дома в три этажа с колоннами и львами у входа.
На углу улиц стояли круглые тумбы с жестяными козырьками, обклеенные пёстрыми картинками. Бегали мальчишки с охапками газет. У будки, раскрашенной чёрными и белыми полосами, стоял городовой. При взгляде на коляску госпожи Беловодовой он встал навытяжку и подкрутил усы.
Потом город закончился, и коляска покатила по лесной дороге, окутанной сизой дымкой надвигающихся сумерек. Лес был точь-в-точь как дома, в селе, и Матвейка подумал: «Хорошо бы, если бы купчиха взяла меня в подпаски, хотя бы до осени, а ещё лучше, пристроила бы при конюшне, тогда можно зиму с работой перезимовать и с голодухи не помереть».
Рядом сидела маманя, вытянувшись в струнку, сжимая и разжимая руки, словно пыталась согреться от зимней стужи.
Когда багровое солнце упало за березовую рощу, из-за поворота выплыл и забелел колоннами огромный светло-жёлтый особняк с полукруглыми окнами, полными яркого света. Отражаясь от прозрачных стёкол в оконных переплётах, огни дрожали и переливались какими-то цветами неведомого доселе волшебства. Вдоль песчаной дорожки к дому горели масляные фонари на высоких ножках. Порыв ветра разнёс по двору нежный запах роз, что купами[11]алели на кустах у крыльца. Напротив аллеи подрастал молодой дубок ростом с Матвейку.
На пороге, кутаясь в шаль, стояла невысокая полная женщина в клетчатом платье с белым воротником.
Куделин легко взбежал по ступеням и остановился рядом с хозяйкой.
— Моё почтение, Марфа Афиногеновна. Привез вам гостей, как и обещал.
Женщина пытливо взглянула на него:
— Это доподлинно известно?
— Не извольте сомневаться. Документы все при мне. Ваш батюшка, Афиноген Порфирьевич, приходится двоюродным братом прадеду нынешнего Матвея Беловодова. — Кивком головы Куделин указал на Матвейку, переминавшегося с ноги на ногу.
— Душевное спасибо тебе, Платон Александрович, — сердечно поблагодарила Марфа Афиногеновна.
Хотя Матвейку немного успокоил дружелюбный ровный голос купчихи, он твёрдо сжал губы, приготовляясь дать отпор. Сам-то ладно, пусть хоть батогами бьют, но маманю он в обиду не даст.
Оробев, они с маманей не сдвигались с места до тех пор, пока Марфа Афиногеновна сама не подошла к ним вплотную. Она словно специально встала под фонарём, дозволяя разглядеть своё лицо с грубым шрамом от носа до подбородка. Шрам тяжёлыми буграми раздваивал губу надвое и тонкой ниткой сбегал к шее. Наверное, купчиха не умела улыбаться. От повисшего молчания Матвейке стало не по себе. Он смело зыркнул глазами и выпалил первое, что пришло в голову:
— О прошлом годе у нас на тётку Жире-чиху барсук напал. Всю харю в клочья располосовал. Так у неё теперь и одного глаза нет. А у тебя вон, оба на месте, и нос целёхонький.
Марфа Афиногеновна всё-таки умела улыбаться, потому что в глазах заплясали весёлые искорки, что в одночасье заставило забыть о её уродстве.
— Да, мне повезло. — Она положила Матвейке на плечо свою руку и посмотрела на маманю: — Добро пожаловать в гости, дорогие сродники. Коль уж Господу было надобно, чтоб мы нашлись, больше теряться не станем.
