— И что? Ты собираешься вечно жить на эти крохи? Нет, я согласна, можно жить в бедности или довольствоваться малым. В этом нет ничего зазорного. Но посмотри правде в глаза: ты бездельница. Без-дель-ни-ца, — повторила по слогам мама.
Иногда мама умела становиться невыносимой. Разговор хлестал по щекам наотмашь, разрушая хрупкую скорлупу спокойствия. Волна злости клубком подкатила к горлу. Какое они все имеют право указывать и лезть в жизнь со своими советами?
«Я и так одна, мама. Совсем одна!» — мысленно закричала в ответ Инна, но вслух упрямо ответила:
— Найду чем заняться, не беспокойся обо мне.
— Как это не беспокойся? — возмутилась мама. — А о ком мне ещё беспокоиться, как не о единственной дочери? Ты должна мечтать, влюбляться, получить профессию, выйти замуж, воспитывать детей — одним словом, строить нормальную человеческую жизнь, а не закапывать голову в индонезийский песок.
Не видя мамы, Инна отчётливо представляла, как та сидит в плетёном кресле на веранде и недовольно постукивает пальцем по коленке. Была у мамы такая привычка.
— Я не хочу замуж, — огрызнулась Инна, хотя в душе всё стонало и ныло: хочу, хочу, хочу! Если бы только Леонид поманил пальцем, то она побежала бы за ним хоть в пучину моря, прекрасно осознавая, что впереди маячат бедность, неразбериха и измены мужа.
О чём вообще толкует мама, о каких интересах, если все интересы клином сходятся на пёстрой от веснушек переносице Леонида, когда он с прищуром раскидывает руки в стороны, чтобы обнять её. Но Леонид не звал замуж — он приходил к ней, как кот: нализаться сметаны, потереться о бочок и снова исчезнуть до следующего раза, не сказав ни здравствуй, ни до свидания. Хоть к колдуну обращайся за помощью. К колдуну! Вспыхнувшая в мозгу мысль мгновенно окрепла и стала обрастать мясом.
Колдуны всех мастей водились на Бали во множестве, и редкий турист не поддавался искушению посетить целителя или колдуна. Инна не воспринимала их всерьёз, но теперь, глядя на лопасти вентилятора под потолком, подумала: а почему бы и нет?
Господи! Какая же здесь благодать! Скрытая зелёным покровом церковь, знакомая керосиновая лампа на окошке, три пушистые ели вокруг большого валуна, прикрытого серебристой патиной мха. На этот раз в лесной церкви дежурила другая женщина. Не поднимая головы, покрытой белым платком, она сидела за прилавком свечной лавки и пересчитывала свечи в тугих связках, перевязанных бечевой крест-накрест.
Анфиса поздоровалась и попросила:
— Можно мне пару свечек?
Женщина молча протянула две свечки и кивком головы указала на опечатанный ящик из прозрачного пластика:
— За пожертвование. Сколько не жалко.
Анфиса опустила пятьсот рублей и подошла к распятию:
— Господи, помяни усопшего Олега и прости ему все прегрешения вольные и невольные. Я не держу на него зла, и Ты прости его, Господи. Пусть спит спокойно.
Она не знала, крещёный её обидчик или нет, но давно молилась за него, чувствуя потребность передать ему своё прощение. В конце концов, та беда свернула жизнь на другую тропку и вывела на широкую дорогу. Теперь трудно сказать, что лучше: спорт или фотография.
Анфиса улыбнулась:
— Господи! Помоги той девушке, что оставила мне камеру и деньги! Я не знаю, как её звать, но прошу Тебя, Господи, пусть она будет счастлива и благополучна!
В последнее время незнакомка приходила на ум особенно часто, воссоздавая в памяти ту мутную петербургскую ночь в коммуналке, когда впервые взяла в руки фотокамеру и ошарашенно посмотрела на пачку денег в конверте.
Тонкая свеча у иконы Богородицы наклонилась в подсвечнике и погасла. Анфиса терпеливо зажгла её снова и подумала, что если бы встретила девушку на улице, то обязательно узнала бы её яркую красоту. Везёт же некоторым родиться красивыми, а значит, и счастливыми. Не то что дурнушки, как она — промышленный фотограф Анфиса Низовая собственной персоной.
Взъерошенная обезьянка на заборе вытягивала губы трубочкой и кидалась в прохожих шариками плодов лонгана. Если очистить кожицу, то внутри лонгана сладковатая слизкая мякоть, отдалённо напоминающая вкус винограда. Чтобы не попасть под обстрел, Инна перешла на другую сторону улицы, наметив взглядом безопасный маршрут до дома колдуна.
Ворота дома в виде пагоды украшали два глиняных божка с раздутыми животами и глазами навыкате. Затейливые завитки лепнины на головах божков плавно переходили на плечи и покрывали узором всё тело до самых пят. У подножия каждого из божков стояла тарелка с нарезанными фруктами. Инна подумала, что божки, наверное, предпочли бы чашечку кофе с пенкой или, на худой конец, какао и чай.
Сам колдун, скрестив ноги, сидел на веранде и разговаривал с девушкой в полосатых шортах и белом топике, едва прикрывавшем полную грудь. Он был беззубым и выглядел очень старым, но Инна знала, что у индонезийцев трудно понять возраст, и колдуну могло исполниться как восемьдесят лет, так и пятьдесят или даже сорок пять. Колдуна звали Вайан.
