«Пахнет, как в кухне у тётеньки», — мельком подумал Матвей, оглядывая неприветливое серое здание в пять этажей. Судя по конюшенному флигелю, кто-то из богатых жильцов с парадной лестницы держал выезд. К Артемьевым поднимались по чёрной лестнице, само собой, без лифта.
На этажерке в прихожей гостей встречала глиняная свинья-копилка, куда полагалось опускать плату за угощение — кто сколько может. Перебарывая крестьянскую скаредность, Беловодов опустил три рубля — столько, сколько стоил обед в приличном трактире.
— С ума сошёл, — прошипел на ухо Гогенцоллерн, — ты что думаешь, тебе тут канапе с икрой подадут или шабли в серебряном ведёрке? За сушки с колбасой и рубля достаточно. — Он раскинул руки и пошёл навстречу взлохмаченному юноше с круглыми стёклами пенсне на носу. — Лёвушка! Рад встрече, прошу любить и жаловать, мой друг Матвей Беловодов, без пяти минут инженер-путеец.
— Как и ты, Вася? — спросила из-за плеча Лёвушки его жена Ирина. Она была на голову выше мужа, широкоплечая, круглолицая, рукастая.
«В деревне такие работницы на вес золота, — невольно подумалось Матвею. — Женихи бы все пороги обили, чтоб крепкую работницу в дом заполучить».
Он усмехнулся про себя: вроде бы и стал образованным и городским, но деревня крепенько сидит внутри — с кожей не отдерёшь!
— Да какой из меня инженер, — махнул рукой Гогенцоллерн, — мучаюсь по воле папаши. Вот Беловодов — настоящий инженер, истовый, увлечённый. На таких, как он, железная дорога стоит!
Покраснев, Матвей поздоровался с хозяевами и боком протиснулся в крохотную гостиную, уже изрядно набитую народом. Несколько стульев занимали студенты в мундирах Горного института; на лавке, сооружённой из двух табуретов, птичками на жёрдочке щебетали курсистки — они показались Матвею все на одно лицо.
Вблизи окна у круглой жардиньерки сидел глыбообразный поэт и комкал в руке тетрадку, явно собираясь задать жару дискуссии. Его лицо имело отдалённое сходство с совковой лопатой, если на ней нарисовать глаза, приплюснутый нос, рот и тонкие усики с кокетливо подвитыми кончиками.
Поискав глазами Лилю, Матвей увидел её на кушетке, предназначенной для самых почётных гостей. Он не удивился, потому что Лиля имела свойство моментально становиться центром притяжения. Она увлечённо беседовала со щегольски одетым молодым человеком, но, увидев Матвея, просияла улыбкой:
— Матвей, иди к нам!
Лиля взмахнула ресницами и слегка наклонила голову, демонстрируя пышную причёску, уложенную с нарочитой небрежностью. С видом королевы Лиля протянула Матвею руку для поцелуя. Его смущали светские церемонии, чуждые свободной студенческой среде. Щёголь обиженно сдвинул брови:
— Вам повезло, сударь. Меня такой чести не удостоили.
Матвей неловко скользнул губами по Лилиному запястью, перехватив завистливые взгляды нескольких студентов.
— Лиля, вы, похоже, всех здесь очаровали.
Она скорчила умильную гримаску:
— Вы преувеличиваете, Матвей. Мы с Андреем, — она кивнула на щёголя, — обсуждали, что некоторые наши курсистки никогда не посещали Мариинский театр. Представляете? — В притворном ужасе она всплеснула рукой. — Разве может образованный человек не посещать Мариинку? Это ведь как хлеб, как глоток свежего воздуха! А душа? Душа любого образованного человека тянется к прекрасному. Не так ли? — Лиля устремила на Матвея требовательный взгляд.
— Я никогда не ходила в Мариинский театр, — внезапно произнесла девушка, сидевшая рядом с Лилей.
Она была такой серенькой и незаметной, что Матвей даже не заметил её присутствия. По тому, как Лиля поджала губы, он понял, что Лиля упомянула про театр специально, чтобы задеть девушку. Он ненавидел, когда в его присутствии унижали людей, — слишком крепко сидело в памяти полуголодное время детства с окриками пастуха, который любил измываться над слабыми.
Неожиданно для себя он посмотрел на мышку-курсистку и предложил:
— Разрешите мне пригласить вас в Мариинский. У меня совершенно случайно есть два билета на субботнее представление.
Никаких билетов у него не было, он посетил Мариинский лишь однажды, изнывая от скуки на балете «Раймонда».
Щёки девушки вспыхнули, как две розы, моментально высветив нежную тонкость молочной кожи и ровные дуги тёмных бровей. Девушка посмотрела на него взглядом, полным смущения и благодарности. Её распахнутые глаза напоминали о васильках посреди поля ржи и о полёте стрижей над верхушками сосен. И Матвей понял, что пропал.
Высшие женские курсы в Санкт-Петербурге назывались Бестужевскими по фамилии первого директора Бестужева-Рюмина. После долгой борьбы и общественных прений наконец-то в России женщины могли получить высшее образование и диплом наравне с мужчинами.
От одной мысли об открывающихся возможностях у Веры захватывало дух и на щеках появлялся румянец гордости за весь женский род Российской империи. На глазах века женщина, подневольное существо, призванное угождать мужу, становилась независимой и свободной.
