Бессильно припав спиной к стене, Вера заткнула уши руками, и три последующих дня до отъезда провела в лихорадочном состоянии от страха, что её планы сорвутся.
Щекочихиным она сказала, что маменька согласна. Накануне отъезда Вера выкрала из запертой шкатулки свои документы, написала маме записку, что не вернётся, вылезла в окно и что есть мочи побежала на вокзал к отходящему в Санкт-Петербург поезду.
Пообедать сегодня не удалось, потому что денег оставалось в обрез. Да и ладно — вечером после занятий с учениками можно будет выпить чаю с ситным. Вера давно привыкла питаться раз в день, а утром наскоро пить горячий кипяток из бака в столовой общежития и бежать на курсы. Многие девушки так же, как она, перебивались с хлеба на квас, но никакие лишения не могли перечеркнуть то дивное чувство свободы и самостоятельности, от которого за спиной вырастали крылья.
Прямо с порога зимний ветер бросил в лицо пригоршню снега. Вера поёжилась, подумав, что сегодня снова вымочит башмаки и их придётся на ночь набивать газетами, чтоб хоть чуть-чуть подсушить. Тусклый свет фонарей едва расплавлял серые сумерки. Возвращаться придётся в густой темноте, мерзкой и слякотной.
Подняв воротник, Вера неуклюже наткнулась на прохожего и едва не упала. Вот растяпа!
— Вера Ивановна, я вас ждал! Вы после театра так быстро скрылись, что я не успел попросить о следующей встрече. Пришлось караулить.
— Матвей, это вы?
Не скажешь же ему, что убежала оттого, что постыдилась своего убогого платья и того, что в его присутствии мысли в голове путались и она не могла связать двух слов.
Матвей поддержал её под локоть и пошёл рядом, со стороны дороги, оберегая её от брызг с мостовой.
— Вера Ивановна, я хотел вас попросить, но не осмеливаюсь.
— Да? Отчего же? Я совсем не страшная.
— Давайте зайдём в чайную.
Она наконец нашла в себе силы взглянуть в его лицо, которое снилось ей несколько ночей подряд. Всё-таки невероятные у него глаза: тёплые, смешливые, словно в глубине зрачка тлеет уголёк от костра.
— В чайную? Но у меня через час урок, а мне ещё идти до Коломны.
— Обещаю, вы не опоздаете. Чайная за углом.
Она так растерялась, что не нашла сил сопротивляться и едва не задохнулась от тепла и запахов еды, когда оказалась за круглым столиком с белоснежной скатертью. Большинство чайных предназначалось для простого люда. Там всегда можно было выпить стакан чаю с сушками или взять ломоть тёплого хлеба с маслом, как говорится — дёшево и сердито.
Чайная, куда привёл её Матвей, была для чистой публики, при ресторане. Половой подлетел к ним мгновенно:
— Чего изволите? Рекомендую бутерброды с красной рыбкой, и утром завезли чудесную краковскую колбасу, свежайшую. Ежели желаете, есть пироги, только что из печи, ещё горяченькие.
Матвей вопросительно взглянул на Веру и, уловив её смятение, заказал сам:
— Давай бутерброды, и с рыбкой, и с колбасой, и пирогов с повидлом, а чай пусть заварят цветочный. Одна просьба: побыстрее, пожалуйся, мы торопимся.
Хотя от запаха еды и тепла у Веры закружилась голова, она заметила, что Матвей разговаривал с половым уважительно, как с равным. За соседними столиками сидели несколько человек. На стойке выстроился ряд сверкающих самоваров от большого, ведерного, до малого, размером с кошку. Половой принёс им малый самовар, поставил по чайной паре тонкостенного фарфора и блюдо с бутербродами восхитительного вида.
— Вера, вам с чем бутерброд?
Рука Матвея с серебряными щипчиками зависла над тарелкой.
— Наверное, с колбасой.
Вера постаралась не выдать, как голодна, но, наверное, у неё плохо получилось. Он улыбнулся:
— Я тоже начну с колбасы. Знаете, в первый раз я попробовал колбасу в десять лет.
Свежая булка с колбасой таяла на языке. Вера отхлебнула чаю и только потом спросила:
— Почему в десять? А до этого?
— До этого я пас коров с дядькой Панасом и мечтал, что, когда он заснёт, мне удастся нацедить себе в кружку немного молока. Мама клала мне в торбу жестяную кружку, и, хотя ничего не говорила, я догадывался зачем. — Он легко вздохнул. — Такие дела. Я ведь деревенский, из голытьбы. А самой вкусной едой для меня была затируха на яйце. — Он прикончил бутерброд и взял следующий.
То ли от сытости, то ли от неожиданной откровенности Матвея Вере стало весело.
— А как её делают, затируху?
— Очень просто. — Матвей бросил в свою чашку ещё один кусочек сахара и звонко размешал ложкой. — Мама размешивала в воде разбитое яйцо, мочила смесью ладони и растирала руками муку. Мука скатывалась такими маленькими комочками, на манер крупы. Эти комочки, сваренные на воде или молоке, и есть затируха. Вот я и думал, что вкуснее затирухи ничего не бывает. А потом понял, что самое вкусное — колбаса с хлебом.
Вера посмотрела на его шинель дорогого сукна, на то, как он кладёт ей на тарелку бутерброд с красной рыбой, сочащейся капельками соли, и не удержалась от любопытства:
— И что было потом? После затирухи?
