– Да-с, – Филиппов задумался, – и сообщать мы им об этом не будем, а то пришлют в градоначальство поручение о вашем принудительном приводе в Муром этапным порядком.
– И что же, забудем об этом деле?
– Следовало бы, конечно, о нем забыть, у нас с вами есть чем заняться, но забыть нам о нем не дадут. За час до вашего приезда ко мне явился обер-констабль финской сыскной полиции и долго пытался узнать, откуда мне стало известно о господине Рютенене и грозящей ему опасности. Рассказать ему мне было нечего, и я предложил дождаться вас. Он согласился.
– Значит, Рютенена все-таки убили?
– Не его. В гостиничном номере, который он снял, нашли убитым какого-то господина, по приметам очень схожего с человеком, известным нам под фамилией Кречмер. Умер он от проникающего колющего ранения в сердце. Вот, кстати, посмертная карточка убитого, – начальник передал чиновнику кусок картона, на котором был запечатлен труп совершенно незнакомого Кунцевичу человека. – А сам Густав Бернтович бесследно исчез.
– Ай да присяжный поверенный! – восхитился титулярный советник, возвращая фотографию.
– Мне кажется, никакой он не поверенный. Я справился, адвокат по фамилии Рютенен ни к столичной, ни к московской Палате не приписан[7]. Ну что, я телефонирую чухонцу? Впрочем, напишите-ка сначала рапорт на мое имя.
Мечислав Николаевич зашел в свой кабинет, привычно расположился за столом, достал из папки чистый лист писчей бумаги, окунул перо в чернильницу и начал выводить в углу: «Его высокородию Господину Начальнику С. Петербургской сыскной полиции…»
Написав несколько строк, чиновник для поручений задумался.
– При ней было на триста тысяч акций. Это сейчас они ничего не стоят, но покупала-то она их по номиналу! И искали ее люди, которых самих должны найти и повесить… Искали, скорее всего, именно из-за этих денег, которые она, скорее всего, у них и украла… А они, коль их ищут, тоже эти деньги не честным путем получили, а коли могут повесить – то не украли, а ограбили, да со стрельбой и жертвами, у нас за простые кражи не вешают. Страна бурлит, грабят кого ни попадя и кто не попадя, но триста тысяч отбирают все-таки не каждый день… Что-то я ограбления в триста тысяч не припомню, разве на Кавказе где было, но в столицах… Стоп! А экс в Фонарном? Там как раз около трехсот тысяч и ушло…
Сыскная это преступление не расследовала – дело сразу же забрала себе охранка, а дознание по нему вело Петербургское ГЖУ. Явившемуся на место происшествия дежурному чиновнику сыскной даже трупы лошадей осмотреть не дали. Поэтому-то Кунцевич про этот экс чуть и не забыл.
Мечислав Николаевич положил едва начатый рапорт в стол и направился к Филиппову.
Начальник сыскного отделения, выслушав подчиненного, вновь отправил его писать рапорт, а сам телефонировал финскому полицейскому и попросил последнего приехать на Офицерскую. Он долго расспрашивал финна про обстоятельства обнаружения трупа человека, называвшего себя Кречмером, тщательно выяснил и подробно записал приметы убитого, после чего сам принялся составлять рапорт. Положив свой и Кунцевича рапорта в кожаную папку с золотым обрезом, Владимир Гаврилович вместе с титулярным советником и обер-констаблем поехал на Гороховую, где добился приема у градоначальника, а потом направился к начальнику Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в городе Санкт-Петербурге полковнику Григорьеву.
Внимательно, не перебивая, выслушав доклад Филиппова, полковник Григорьев рассмотрел фотографию убитого, повернулся к финну и спросил:
– Скажите, а нет ли у вас еще одной такой карточки?
Обер-констабль достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вытащил оттуда фотографию и протянул Григорьеву.
– Я могу оставить ее себе?
Финн кивнул головой и сказал:
– Та, ми стелаем себе ешо.
– А о предполагаемом убийце что-то удалось узнать?
– Паспорт у госпотина Рютенена – как это, дубови? Не настояши.
– Липовый, – подсказал Кунцевич.
– Та, липови, был дан тругой щеловек.
– Тогда линковый, – опять вставил слово чиновник для поручений.
Финн недоуменно посмотрел на него:
– Та, я и сказаль липови. Его давал сдесь, Петерпург, наш паспортный экспитици, в трети гот, на пять гот, но тругой шеловек. Этот шеловек паспорт потерял, но власть не коворил – домой приехаль, паспорт не нушен[8].
– Понятно. А выглядел этот Рютенен, который не Рютенен, как?
Чухонец полез в карман, достал лист бумаги и протянул Григорьеву. Это было розыскное объявление, напечатанное на трех языках – финском, русском и шведском. Из описания примет лже-Рютенена следовало, что это был довольно высокий (около одного метра восьмидесяти сантиметров) человек, волосы у него были светлые, глаза голубые, носил бороду «а ля Old Dutch».
– Какую-какую бороду он носил? – спросил Григорьев.
– Я не могу сказать по-русски. Такой, без усы, – финн поднял обе руки и поднес их лицу, на вершок от щек, показывая размер бороды. – И вот сдесь бриль, – полицейский очертил пальцем круг между нижней губой и подбородком. – Старий картин такой много борода, можно смотреть Эрмитаж.
– Спасибо, посмотрим.
