– Да. Наташа подала прошение сразу же, и никаких препятствий в выдаче паспорта не последовало. У меня же были только финляндские виды на жительство, а поменять такой вид на заграничный паспорт можно только в Финляндии. Туда надобно было ехать, а в Москве у меня были дела.
– Какие, не скажете?
– Хотел провернуть одно дельце тысяч на тридцать, но не получилось, зря только время потратил.
– Вы не опасались жить в столице?
– Нет! Ко мне ни у бывшего пристава, ни у эсеров претензий не было – о моей связи с Наташей никто не знал, Столпакова я бил сзади, и он меня не видел. Я, дурак, даже о том, что в Выборг еду, портье сообщил – ждал важного известия по упомянутому мною делу.
– Да-с, здесь вы опростоволосились. Вы, выходит, никого не боялись. А Наталья Романовна?
– Вот она боялась, чертовски боялась. Сидела в номере безвылазно и все торопила меня, торопила, буквально умоляла уехать как можно скорее
– И вы, имея на руках триста пятьдесят тысяч, не вняли ее мольбам?
– Ну, знаете, тридцать тысяч тоже на дороге не валяются!
– Понятно, продолжайте, пожалуйста.
– Да больше и рассказывать нечего. Наташа решила спрятаться в своем муромском поместье, она считала, что там-то ее точно никто не найдет. Но просчиталась.
– Зачем акции купили?
– Понимаете… Вероятность того, что нас найдут, существовала, и мы решили таким способом себя обезопасить: Натали с акциями отправлялась в Муром, я с деньгами – в Финляндию, хлопотать о заграничном паспорте. Мы считали, что если ее все-таки найдут, то из-за истории с акциями убивать не будут. Она все-таки женщина, причем весьма красивая. Поплакала бы, покляла бы судьбу, глядишь, они ее бы и простили.
– А вот теперь, Борис Викторович, вы врать-то и начали! Таких людей, как ваши однопартийцы, никаким слезами не прошибешь. Они за дело революции не то что даму – ребенка малолетнего не пожалеют. А отсутствие денег их не только не разжалобило бы, а наоборот, в ярость привело! Наталья Романовна с ними общалась мало и всего это знать не могла, но вам-то, вам это было прекрасно известно! На это вы и рассчитывали.
– Вы опять за свое? – как-то устало спросил Поднебесный. – Опять в смерти Наташи обвинять меня станете?
– Конечно, стану! Я думаю, дело было так. Вам не хотелось ни с кем делиться деньгами, это совершенно в вашем характере. К тому же вы узнали о беременности госпожи Любарской и вполне обоснованно сомневались в том, кто является отцом ребенка: вы, господин Коршунов или вообще какой-нибудь питерский саврас. Тут-то в вашу голову и пришла мысль избавиться от Натальи Романовны. Сами убить вы ее не решились – во-первых, до сего момента вы никого не убивали, во-вторых, подозрения сразу же пали бы на вас. Тогда вы как-то напугали и так дрожавшую от страха Кошелькову, ну, например, так же, как я напугал вас, – сообщили ей, что видели Столпакова около «Фальц-Фейна» и убедили ее поменять деньги на пустые бумажки и уехать в Муром, а сами каким-то образом известили о ее месте нахождения бывшего пристава. Причем известили заранее, чтобы Столпаков мог посетить Муром и изъять ключ от самого роскошного гостиничного номера – в другом Кошелькова остановиться не могла. Пристав сделал все так, как вы и планировали, – увидев вместо денег фантики, он так разозлился, что застрелил Наталью Романовну. Но вы допустили роковую ошибку – положили акции в папку со своей фамилией. Про адвоката Рютенена Георгий Сергеевич знал, поэтому понять, что вы причастны к делу, для него труда не составило.
– Господи! Бред, какой бред вы несете! Если бы все было так, как вам мерещится, неужели господин Столпаков оставил бы папку в номере? Да он бы унес акции с собой, и вы про меня никогда бы не узнали.
– Ничего странного в поведении Столпакова нет. Папку он не взял по той причине, что не мог быть уверенным в том, что Наталья Романовна не показала ее мне при нашем ночном свидании. Я бы сообщил о пропаже папки полиции, и версия с самоубийством сразу же приказала бы долго жить. А в то, что муромские сыщики обратят какое-то внимание на тиснение на папке, Столпаков не верил – он сам был провинциальным полицейским и не понаслышке знал о талантах своих бывших коллег.
– Все, я вам больше ничего не скажу. Подите прочь, у меня очень сильно болит голова. Не уйдете, я опять стану кричать, да еще ударюсь пару раз вот об эту штуку, – Поднебесный указал на шпангоут, – как вы после этого будете выглядеть в глазах господ офицеров?
Кунцевич поднялся в рубку.
– Долго ли нам еще плыть? – спросил он командира.
– Не плыть, а идти. Сейчас будем всплывать, в надводном положении пройдем часа два. Вы держитесь за что-нибудь, а то, не дай бог, упадете.
Сказав это, командир лодки повернул какой-то рычаг и крикнул в стоявшую перед ним трубку, напоминавшую телефонный рожок:
– По местам стоять, готовиться к подъему!
И через некоторое время:
– Стоп машина!
