На лице мужчины появилось выражение усталости. Ох уж эти влюбленные девицы и их патетическая псевдолитературная болтовня!
— Послушай, Фейт, ты ведь еще ребенок, и твой отец мне доверяет...
— К черту отца! А если вы еще раз скажете, что я ребенок, я вас ударю! Хотя, конечно, у вас полным-полно женщин, готовых броситься к вашим ногам.
— Да нет же! Я для этого уже устарел.— Впервые в голосе Джереми Стрита послышалось нечто похожее на подлинное чувство — чувство жалости к самому себе.
— Устарели! Все считают вас чудесным — ваши лекции, книги... Все,— добавила она с роковой честностью юности,— кроме Бросс.
Школьное прозвище вызвало у Джереми раздражение. На него нахлынула новая волна уныния, похожая па приступ тошноты. Он подумал о своих дорогих вкусах, уменьшающихся доходах, падении спроса на его книги и на услуги в качестве лектора. Неприятности начались — во всяком случае, он убедил себя в этом,— когда мисс Эмброуз стала атаковать его в «Журнале античной науки» три года назад.
Она, точно кислота, разъедала его гордость и его карман. Антипатия к этой женщине, накапливающаяся долгое время, производила еще более губительный эффект, потому что тщеславие не позволяло ему обнаружить перед кем-нибудь, насколько глубоко ранили его ее нападки. Весь страх перед неудачей сфокусировался теперь на Нанте Эмброуз; возмущение перешло в ненависть и грозило превратиться в манию. Публичное унижение, которому она подвергла его на последней лекции, терзало, словно хроническая изжога.
—- О чем вы думаете? — спросила Фейт.
— О мисс Эмброуз.
— Не беспокойтесь из-за нес. Она просто злобная старая лесбиянка.
— Я и не беспокоюсь,— с раздражением ответил Стрит,— но она уже нарушает общественный порядок.
— Впрочем, я тоже ее ненавижу.
Джереми посмотрел на девушку, лежащую рядом с ним. Его гнев на Ианту и тайный страх перед ней внезапно перенеслись на более легкую добычу. Резким движением посадив Фейт к себе на колени, он начал горячо ее целовать, словно вымещая па пей долго сдерживаемую злобу. Она вся напряглась, стиснув зубы, затем, расслабившись, обняла его за шею.
— Значит, вот как это бывает,— сказала вскоре Фейт, склонившись на плечо Джереми.
— Как? — буркнул он.
— Жестоко. Свирепо,. Как будто вы меня ненавидели.
— Мне следует возненавидеть себя за это.
Фейт тряхнула светлыми волосами. Несмотря на безумную влюбленность, она могла распознать неискренность в голосе.
— Ненавидеть себя? За то, что меня поцеловали? Не говорите глупости. >
Легкое презрение в ее следах кольнуло его тщеславие. Он опрокинул Фейт на спину и начал снова целовать, когда внезапно заметил, как на склоне холма, в сотне ярдов от них, что-то блеснуло.
— Что это?
— Продолжайте! Займитесь со мной любовью!— Глаза девушки были закрыты.
— По-моему, кто-то наблюдает за нами в бинокль. Я видел блеск стекла...
— О черт?
Эта детская грубость заставила его вздрогнуть от отвращения. Он отпрянул от раскрасневшейся, взъерошенной девушки. Если за ними в самом деле наблюдали, то нужно привести себя в порядок. Мистер Трубоди — человек влиятельный...
— Твой отец был бы вне себя, верно?
— Папа? С какой стати он должен об этом знать?
— Я имею в виду, если бы я сказал ему, что хочу на тебе жениться.
— Жениться па мне? — Фейт села и отвернулась.
«О Боже!— подумал Джереми.— Сейчас она скажет: „Вот здорово!“»
— Нет-нет, Джереми: это другое дело. Я не хочу выходить за вас замуж. И вообще за кого бы то ни было.
— Тогда какого дьявола?..
— Конечно, я от вас без ума. Но мне нужен опыт.
— А, понимаю!— с горечью сказал он.— Я должен был преподать тебе элементарный курс секса? Таков был твой замысел? Ну, ты определенно нуждаешься в опыте.
Фейт улыбнулась про себя. Она впервые испробовала свою женскую власть, и ей понравился ее вкус. Ее зеленые глаза теперь смотрели на Джереми без всякой робости.
— Вы хотите меня,— заявила она.
— Я не хочу, чтобы персона с биноклем побежала к твоему отцу и сообщила ему, что я пытаюсь тебя соблазнить.
— Да. Это было бы весьма неловко.
