— Надеюсь, — сухо сказал Шабско: теперь-то он чувствовал себя уверенно и показывал это Врангелю — открыто. — Семьдесят ящиков по пятнадцать пудов серебра дадут нам тридцать миллионов динаров. Это три миллиона франков. — Шабско не смог отказать себе в удовольствии насладиться быстрым изменением выражения лица командующего — от деланного безразличия до нескрываемой радости. И поспешил добавить: — Позволю себе, — произнес он твердо, — ввести ваше превосходительство в курс дела, осветив и негативные обстоятельства, могущие появиться в ходе операции.
— Говорите, — приказал, напружинившись, Врангель. И снова заходил, стараясь скрыть нервозность: «фонарик», несомненно тонкий психолог, умело играл на чувствах командующего, вызывая поочередно то радость, то разочарование. Все не так просто. Теперь, направляемый Кривошеиным, этот ловкий делец мог втянуть русский штаб в любую авантюру и опорочить его перед всем миром. — Прошу вас быть откровенным. Предельно, — сказал Врангель, и это прозвучало почти просительно.
— Первое. Мы решили («Опять это таинственное «мы». Поди проверь, кто за этим скрывается в действительности»), — Шабеко сделал паузу,и шумно вздохнул, — решили реализовать лишь просроченные вклады. Просроченные... При этом в особых случаях мы готовы даже к уплате доли, причитающейся собственникам закладов, обращая всю сумму на нужды главного командования и русского дела.
— Доли... Какой доли? Не улавливаю.
— С готовностью поясню. И, ценя ваше драгоценное время, предельно коротко.
— Но я вас не тороплю, — буркнул Врангель и сел.
— Подавляющее большинство закладов делалось в Петрограде с началом войны. Собственники, не предвидя будущее развитие событий, оценивали свои заклады на суммы, разительно меньшие, чем их подлинная стоимость. Чтобы платить меньший процент. А в ссуде они, как правило, и вообще были тогда не заинтересованы: люди независимые, состоятельные... Разрешите пример для наглядности. Я, скажем, принес картину... Ну, Репин, положим. И оценил ее в три тысячи, взяв для проформы двести рублей ссуды. Подлинная же цена картины — в сто, а то и в триста раз больше.
— Ну и что? . (
— А то, что мы («Если он еще раз скажет это ненавистное «мы», я выгоню и прикажу побить его!»), если даже клиент и обнаружится, всегда готовы вернуть ему его оценочную стоимость, направив остаток на нужды...
— Но ведь собственникам принадлежит не доля заложенной вещи, но она вся?
— О! Ваше превосходительство! — впервые с уважительным восхищением воскликнул Шабеко. — Вы смотрите в корень. Все так. Хотя юридически («Пусть только произнесет «мы»...») наша позиция представляется крепкой. После продажи вещи казна погашает ссуду и проценты, возвращает при необходимости остаток закладчику.
— Взяв разницу себе? Но ведь это обман?! — выкрикнул Врангель. — Посягательство на институт частной собственности, в котором мы упрекаем большевиков!
Шабеко молчал — спокойно и, казалось, безучастно.
— Ну? А? Что вы скажете, мой милый адвокат? Может, вы становитесь большевиком и начинаете исповедовать их доктрины?
— Политикой я не интересуюсь, ваше высокопревосходительство. Что же касается сути, то тут вы правы абсолютно: по сути планируемая операция — обман. Притом в широких размерах. В конце концов она должна дать главному командованию суммы большие, чем были выручены главным командованием («Подчеркивает, подлец, тут он не говорит «мы»!») от продажи части судов Черноморского флота.
— А что, если я не соглашусь возглавить эту, с позволения сказать, операцию? Или просто запрещу ее?
— У главного командования это последний шанс, пожалуй, — словно мимоходом заметил Шабеко. — Деньги, ваше превосходительство, это такой предмет, у которого всегда сыщется хозяин.
— Вы начали говорить загадками, милостивый государь. Имеется ли на примете конкурирующая фирма?
— Да, — просто согласился адвокат. И даже улыбнулся, показав крупные неровные зубы. — В Королевстве сербов, хорватов и прочих сильна монархическая группа, очень нуждающаяся в средствах. Не следует забывать и о Совете послов, их эмиссар побывал в Каттаро и имел беседы и с Тизенгаузеном, и с Долгоруковым, и — не скрою! — с вашим покорным слугой. Золото не может лежать долго молча, даже в самом крепком сейфе. Оно должно говорить, должно быть пущено в дело. Тут законы торговли и политики совпадают. Не так ли?
— Да, пожалуй. — Врангель побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, посмотрел в лицо собеседнику, точно увидел впервые. Взгляд его глаз был строг, презрителен. Сказал: — Я подумаю, господин Шабеко... Над всем. — Врангель резко, упруго встал, сделал несколько шагов, но тут же развернулся и добавил с усмешкой: — Надеюсь, завтра в десять утра, встретившись, мы выработаем взаимоприемлемые соглашения. Желаю здравствовать! — и вяло протянул холодную руку для прощания. Это был знак расположения главкома.