Глава девятнадцатая. «ОРИЕНТ» И ДРУГИЕ ЭКСПРЕССЫ. ДИПКУРЬЕРЫ ВРАНГЕЛЯ
1
С тех пор как фон Перлоф утвердил Венделовского дипкурьером, Альберт Николаевич совершал уже четвертую поездку. После долгого вынужденного безделья началась для него иная жизнь: вечное движение, поезда, купе, станции, полустанки, вокзалы, страны. И постоянное присутствие коллеги, Станислава Игнатьевича Издетского, будь он неладен! Такого человека Венделовский встречал впервые. Казалось, в бывшем ротмистре сосредоточилось все самое плохое: садизм, спесь и гипертрофированное самолюбие, ненависть и зависть ко всем, кто стоял выше него, и презрение, стремление попрать, унизить тех, кто зависел от него... «Мелкая душонка» — говорят про таких. Венделовскому приходилось сдерживаться: ничего не поделаешь — оказались впряженными в одну повозку. Правда, одно существенное преимущество имел перед Издетским тот, кого называли нынче Альбертом Николаевичем, — он знал о ротмистре многое, почти все. Тот не знал ничего и мог лишь подозревать, да и то потому, что так приказал ему фон Перлоф. И каждый раз, когда у Венделовского сжимались кулаки, он повторял про себя, точно заклинание: «Издетский, Станислав Игнатьевич — контрразведчик, член монархической лиги, сотрудник врангелевской «Внутренней линии»... Законченная сволочь, скотина, гадина! А приходится называть его по-дружески на «ты» после того, как выпили на брудершафт...»
Хвостовой вагон неимоверно мотало и подбрасывало на стыках. Их купе оказалось последним. Хлопала поломанная дверь в тамбур. Устойчиво пахло карболкой и уборной. Из соседнего купе, через открытую дверь, доносились голоса — требовательный и настойчивый мужской и извиняющийся женский. Издетский спал. Как всегда, по уговору, внизу. Он спал на спине, сложив руки, тихий, точно покойник, не храпел, не скрипел зубами, не ворочался, не разговаривал во сне — совесть, видно, его не мучила. Впрочем, сон его был чрезвычайно чуток. При малейшем шорохе, остановке, шуме или звуке Издетский мгновенно открывал глаза. А если замечал что-то подозрительное, моментально садился, запустив руку под расстегнутый френч, во внутреннем кармане которого лежал браунинг. Поэтому, похоже, и спал так, сложив руки на груди — всегда в боевой готовности. Издетский не очень гордился возложенной на него миссией. Считал, достоин большего, способен на большее. Но не роптал и лишь однажды, под хмельком, проговорился: выполняет специальное задание, поэтому и терпит коммивояжерство, которое не требует ничего, кроме аккуратности и осторожности. Венделовский догадывался, задание — это он, последняя проверка, учиненная фон Перлофом. Следовало пройди и ее. Терпеливо, спокойно, умно. Да и Центр передал: пока никаких контактов, даже при самой благоприятной ситуации (она может быть подстроена!) не идти на перлюстрацию документов в вализе. Пока работают другие.
«Приятель» сына княгини Татьяны Георгиевны Куракиной, урожденной баронессы Врангель, двоюродной сестры главнокомандующего, никогда не жил в Киеве. И рекомендательное письмо Врангелю («Дорогой Пипер, ты же знаешь, я никогда не рекомендовала тебе неподходящего человека...») привезли Венделовскому в Москву перед переброской. Его жизнь весьма разнилась с той «легендой», которую товарищи отработали для него на Лубянке. Альберт (Антон) родился в Петрограде, на Васильевском острове, в семье многодетного врача. Антон был старшим. Он отлично закончил классическую гимназию и был принят на историко-филологическое отделение университета. На втором курсе Антон увлекся историей искусств. А на третьем... стал солдатом революции.
Сейчас Венделовский с улыбкой вспоминал о тех днях и о себе — наивном и беспомощном студенте в длинном, не по росту морском бушлате, рваных башмаках и потрепанных брюках. «Докторов сын» с первых дней революции вступил в Красную гвардию, оказался в отряде, патрулировавшем в центре города. Отряд брал под охрану особняки, брошенные хозяевами.
Сколько картин, скульптур, древних книг оставалось в опустевших дворцах... «Художественные ценности — достояние народа», — твердил ребятам пожилой рабочий, возглавлявший отряд. Но из всех, пожалуй, только «докторов сын» мог сказать, какая картина — ценность, а какая — мазня. А когда задержали целую банду, прятавшую в подвале на Мойке сотню срезанных с рам холстов, в ЧК отвел грабителей Антон. Знания студента-искусствоведа очень пригодились. «Вы гуманитарий? Очень хорошо! Давайте знакомиться», — сказал ему один из следователей.
Антон стал чекистом. А спустя два года получил отлично разработанную «легенду», позволившую ему в конце концов приблизиться к главнокомандующему белой армией барону Врангелю.