Другое дело Велико-Тырново. Калентьев получил разрешение Кутепова и снял там для себя комнату на старинной улице, носящей имя русского генерала Гурко. Согласно инструкции, каждый пятый вечер он сидел в ресторане «София», у окна, положив перед собой серебряный портсигар с монограммой «Г» и «К». Он ждал связного. Связной должен был сказать: «Простите, не смогли бы вы поменять тысячу левов на франки?» А он ответит: «Вы обратились не по адресу, милостивый государь. Но я могу указать такого человека». Связной обязан был передать деньги и срочный приказ Центра. Калентьев знал его: коренаст, рыжеват, похож на немца. Зовут «Мишель». Впрочем, мог прибыть и другой. Связной прибыл благополучно в Софию, но дважды не выходил на встречу. Что-то мешало ему. Что? Это предстояло выяснить со всей осторожностью. И побыстрей. Можно было выждать — в других условиях. Но не теперь: у Калентьева накопилась срочная информация, а ситуация становилась напряженной. Поэтому и пришлось ему отправиться в Софию...
Капитан не спеша шел парком «Борисова Градина». Он всегда, по приезде, начинал день с прогулки, чтобы размяться, а заодно проверить, не тянет он за собой ненароком филера. Калентьев подумывал о том, что линия связи у него после переезда в Болгарию несколько сложна и громоздка, следовало бы ее упростить, а его визиты в Софию свести к минимуму. С другой стороны, в Тырново каждый новый человек на виду, их встречи следовало бы «ставить», как шекспировский спектакль, на это ни времени, ни сил уже не оставалось. Все же сказывались перегрузки последних лет, с ними тоже невозможно было не считаться. А еще Калентьев с нежностью подумал о своей помощнице Леночке, Елене Владнславовне Андриановой, по легенде — дочке корниловского полковника, георгиевского кавалера и первопоходника, пропавшего без вести при эвакуации Симферополя. После константинопольских мытарств добрые люди помогли ей перебраться в Софию и устроили сначала в русский хирургический госпиталь на улице Искрь, а потом, с трудом, в русскую амбулаторию поближе к центру и посольскому особняку, на Московской улице. Здесь Елена Владиславовна имела вполне сносные условия: работа через день, небольшое, но все-таки жалованье, добрые знакомства и приличное окружение. Елена вела довольно замкнутую жизнь. Недавно она познакомилась, правда, с милым ей Альбертом Николаевичем Венделовским, дипкурьером штаба главнокомандующего. Молодые люди открыто встречались всякий раз, когда дела службы забрасывали его в Софию, но его приезды не были слишком частыми. Еще реже приезжал из Тырново друг и соратник отца, капитан Калентьев, так много сделавший для нее. Иногда присылал «своего денщика» — крепкого парня, у которого одно плечо было чуть выше другого, — передавал с ним коротенькие записки, немного денег, «луканки» — сырокопченую колбасу — или любимый ею слоеный пирог с овечьим сыром. Вот и все знакомства Андриановой. А в обычные дни — работа в амбулатории; прогулка до комнатенки на мансарде трехэтажного дома по улице Графа Игнатьева, которую она снимала; немудреная еда: «фасул чорба» — суп или «фасул яхния» — тушеная фасоль, «кисело млеко»; уединенная однообразная жизнь, никаких развлечений, случайных знакомств. Елена Владиславовна Андрианова, она же Надежда Андреевна Бекер, она же Мадлен Лepya, милая сероглазая девушка с ямочками на бледных щеках, и была теперь софийской связной Калентьева.
Найти ее сегодня являлось первоочередной задачей: она должна была переправить к нему «Мишеля». Возможно, она знала, что произошло с ним, — если, конечно, «Мишель» не «засветил» ее. Прежде всего следовало навестить амбулаторию, под видом больного, естественно.