— Тут выхода не было, — по-прежнему жестко и безапелляционно возразил Кутепов. — Щеглов агитировал против главного командования. Я получил ряд рапортов. Это и побудило меня организовать дознание.
— Простите, — вежливо, но сухо и твердо перебил фон Перлоф. — Полковник, известный в русской армии, пере ходит в разряд беженцев, собирается уезжать — бог ему судья! Пускай! Проявите терпимость, на нас нацелены тысячи биноклей Европы! И вдруг становится известным: полковник арестован, внезапно помещен в госпиталь. Действия ваших людей лишены гибкости.
— Военно-полевой суд вынес приговор, — проговорил Кутепов угрюмо. — А я утвердил смертную казнь. Чтоб другим наука!
— Командующий не против ваших действий, господин генерал. Вероятно, следовало изолировать Щеглова. Командующий обращает внимание на осуществление методов без должной гибкости, дипломатической.
— Что у вас еще, простите? — Кутепов спросил мрачно и принял позу, долженствующую обозначать крайнюю занятость. И тут же поинтересовался, понимая, что переиграл: — Какие новости в Константинополе? Как происходит устройство армии на Балканах?
— Ничего, слава богу. «Рашид-паша» вышел в море. Следом «Карасунд» повез отделы штаба.
— Прекрасно! — .с аффектацией воскликнул Кутепов. — Начало есть!
— Не обошлось, впрочем, и без инцидентов. Французы потребовали разоружения конвоя. Мы, разумеется, отказались. Назревал конфликт. Генерал Шатилов проявил чудеса дипломатической изворотливости. — Перлоф осклабился презрительно: — У него опыт в подобных делах. Он приказал сдать оружие — неисправное, конечно, а остальное тайно перенести на пароход. Французские офицеры, к счастью, вели себя достойно: сделали вид, что не замечают наших пулеметов и винтовок.
— Браво! — Кутепов засмеялся. — Они боятся нас!
— Плохое впечатление на греков в Салониках произвело то, что оба наших парохода шли под турецким флагом. Когда «Рашид» стал швартоваться, к пристани были стянуты войска. Хорошо, кто-то скомандовал: «Салют грекам!» — и трубачи сыграли греческий гимн. По прибытии «Карасунда» выяснилось: на обоих пароходах более пяти тысяч солдат и офицеров. Говорят, с генералом Шарпи был обморок, не ждал и трех тысяч, приказал «лишних» на берег не пускать. Чуть не силой пришлось нашим пробиваться к железной дороге.
— Все же дерьмо этот Шарпи! У нас же весьма пристойные отношения с греками.
— Не спорю, генерал, — контрразведчик улыбнулся. — Это компетенция политиков. Мы — люди военные.
— Не согласен, — покровительственно заметил Кутепов. — Если мы не станем политиками, нас сомнут. Мы обязаны сохранить честь и традиции русской армии. Теперь — это политика. Прежде всего!
«И он поучает меня, солдафон! — подумал фон Перлоф презрительно. — Он — политик! Поэтому и ломаем дрова. Поэтому и орут на нас со всех сторон: все считают себя политиками».
— Насколько мне известно, — сказал Перлоф как бы между прочим, — среди беженцев есть и корниловцы, и дроздовцы, и даже первопоходники. Чем вы объясняете это, господин генерал?
— Пестротой наших частей в Галлиполи. Голодом, неудобствами, отсутствием средств. Слабостью духа одиночек! Приходится смотреть в глаза правде. Я, как командир корпуса, естественно, принимаю всевозможные меры. Считаю, выход — один: усиление дисциплины.
Выслушав тираду командира корпуса с видимым сочувствием, фон Перлоф начал разговор, ради которого он и посетил Кутепова. Немалое значение в его миссии отводилось сообщению вчерашних константинопольских газет, которые Перлоф захватил. Они наверняка не дошли до Галлиполи, и никто не знает о сенсационном заговоре, в раскрытии которого и он, Перлоф, сыграл определенную роль при помощи своих людей.
Началось с арестов на пароходе «Франц Фердинанд», пришедшем из Батума. Союзническая полиция и пехота с помощью турецкой полиции произвели облавы и одновременный удар по нескольким очагам большевизма в разных частях города. Обыски и аресты с двух часов ночи до утра происходили в здании советской торговой миссии, в Центросоюзе, в гостиницах, ресторанах, частных домах и даже трамваях. Взламывались сейфы, увозились документы. Арестованные в наручниках препровождались во французскую казарму «Виктор» и на военные суда, на английский адмиральский дредноут «Аякс». Газеты полагают, попалась вся красная сеть, списки турецких коммунистов, план восстания.
— И что же? — Кутепов играл заинтересованность.
— Идет следствие. Большевистский муравейник разорен, во всяком случае. Красные заявили протест.
— У меня несколько иные данные, — Кутепов уже не скрывал торжества. — Ваши друзья-союзники извалялись в собственном дерьме и попросили пардону у Советов.
— Но я четыре часа как из Константинополя!