Я понимал, что прошло какое-то время, но я, безусловно, его не проспал – даже после самого крепкого и долгого сна человек все же сознает, что и в его «отсутствие» окружающий мир продолжал существовать, тогда как меня окружала абсолютная пустота и я чувствовал себя книгой, из которой была целиком вырвана и выброшена некая глава. Я лежал совершенно голый, завернутый лишь в кусок парусины. Вокруг была темная ночь, но я сумел разглядеть свою одежду, которая сушилась у горящего костра. Меня охватывал то холод, то жар. Над головой у меня был укреплен с помощью двух шестов еще один кусок парусины – этакое примитивное укрытие. Я чувствовал себя совершенно больным. Но жизнь возвращалась ко мне, хотя и довольно странным образом: я словно рассматривал огромную диаграмму, по которой двигалась крохотная фигурка, носившая мое имя. Постепенно я вспомнил, что мы с Биллом довольно далеко углубились в пещеру, пытаясь отыскать Эдгара и Артура…
Должно быть, я сказал это вслух, потому что Билл, сидевший возле меня на корточках, тут же откликнулся:
– Мы их так и не нашли. На вот, выпей это.
И он подал мне эмалированную кружку. Кружка была теплой. Я сделал один глоток и понял, что он растворил в горячей воде остатки мятного печенья.
– Как мы оттуда выбрались? – спросил я.
– Я дождался летучих мышей. Когда они понеслись к выходу, понял, куда нужно идти.
– Я тебе жизнью обязан, – сказал я, а он, пожав плечами, заявил:
– Знаешь, я все-таки хочу вскрыть волдырь у тебя на ноге.
На месте паучьего укуса уже образовалась здоровенная опухоль размером с куриное яйцо и почти черная.
– Боюсь, там у тебя не просто гной.
Билл распрямил мою ногу и положил ее так, чтобы из вскрытого нарыва все вытекло, да и сам разрез пришлось бы сделать как можно меньше. Затем он опалил кончик складного ножа в пламени костра и предупредил:
– Будет больно.
Но ничего особенного я не почувствовал – только легкую боль, когда он сделал надрез, а потом на ногу мне выплеснулось что-то теплое. Билл отрезал от запасной рубашки рукав, выстирал его, промыл рану и, перевязав мне ногу, посоветовал:
– А теперь тебе лучше немного поспать.
Разбудил меня солнечный свет, и это было даже приятно, хотя даже жарким лучам солнца не удалось изгнать из моего тела насквозь пропитавший его холод. Кровь из-под повязки на ноге больше не сочилась, но сама нога абсолютно потеряла чувствительность, и встать на нее я не мог. Билл приготовил завтрак: арахис и какой-то кислый желтый фрукт семейства цитрусовых. По-моему, я таких фруктов раньше не видел. Впрочем, мне все равно не удалось удержать в желудке еду. Голова у меня соображала плохо, в ней будто царил туман. Но я все же спросил, действительно ли Эдгар и Артур погибли.
– Не знаю, – сказал Билл. – Мы с тобой провели в пещере часов пять, а с тех пор, как они туда вошли, прошло уже больше двадцати часов.
Но я не испытывал ни печали в связи с гибелью наших товарищей, ни удовлетворения при мысли о том, что мы все-таки пытались их спасти, рискуя собственной жизнью. Ничего я не чувствовал, кроме того, что мне плохо и голова у меня абсолютно тупая.
Билл вскоре ушел, намереваясь продолжать обследование могил. А я попытался было почитать Овидия, но ничего не соображал. Тогда я взял вот этот блокнот и стал просматривать записи – зарисовку черепахи, описание нашей студенческой дружбы, примитивный подсчет количества воды в одном из безымянных водопадов, – вспоминая, что именно было связано с той или иной краткой записью или рисунком. Через несколько часов вернулся Билл – он принес очередной череп и кольцо с печаткой и инициалами «JDC», выгравированными в виде трех пересекающихся причудливых завитушек.
– Всего я обнаружил там шесть могил, – сказал он. – Это я нашел в последней.
Он снова куда-то ушел и вернулся, неся два бурдюка с водой и несколько кусков сердцевины пальмы, которые он слегка поджарил и подал мне вместе с кружкой слабого кофе. Пока я ел, он вскипятил и процедил воду, чтобы потом залить ее во все имевшиеся у нас фляжки и бутыли. Затем он занялся разборкой нашего снаряжения, складывая в одну кучу то, что теперь оказалось бы для нас просто лишним весом, а в другую то, что еще могло пригодиться. Все внутри меня восставало против его чересчур, как мне казалось, вольного обращения с личными вещами Эдгара и Артура, тем более что некоторые из них были весьма интимного свойства, но я был слишком слаб, чтобы с ним спорить.
Весь день Билл продолжал работать. Он наполнил два рюкзака орехами, съедобными кореньями и сердцевиной пальмы. Я полагал, что он готовится к нашему уходу из лагеря и возвращению домой. Но свои действия он объяснил мне, лишь когда готовил ужин.
– Значит, так, – сказал он, – едой и чистой водой я тебя обеспечил. Думаю, на неделю тебе хватит, хотя вряд ли ты столько продержишься. Виски я тоже тебе оставлю. Жаль только, что оружие я тебе оставить не могу.
