Через некоторое время у меня перед глазами стали мелькать завивающиеся спиралью красные и зеленые частицы – нечто подобное видишь, если закрыть глаза и сильно нажать на веки. Но сейчас мои глаза были открыты, а мелькание не исчезало, даже когда я, изо всех сил напрягая зрение, пытался рассмотреть во тьме хоть что-то реальное; не исчезало мелькание частиц, когда я смеживал веки, надеясь заслониться от неприятных видений. Эти светящиеся частицы обретали различные формы и вес – то становились текучими и жидкими, то с силой давили на глаза, точно мощный световой поток, состоявший уже не только из красных и зеленых огоньков, а переливавшийся всеми цветами радуги. Они, собираясь в стайку, с легким шумом носились передо мной, как стая скворцов.
Я просто не знаю, как описать, в каком состоянии в тот момент пребывали моя душа и разум, чтобы не показаться душевнобольным, или чересчур впечатлительным, или попросту притворщиком. Я ожидал, что непрерывное мелькание огней усилит владевший мной страх, но ничего подобного не произошло. Напротив, я совершенно успокоился. Страх мой словно растаял, я ощущал, что нахожусь в полной безопасности, но у меня словно больше не было тела, и я больше не существовал ни в одной конкретной точке пространства. Ну а если ты никто и не существуешь нигде, то разве на тебя можно напасть? Разве ты можешь испытывать страдания? Разве ты можешь умереть? Постепенно эта цветная фантасмагория начала сама собой претворяться в некие образы. Мне представилось, что я стою на балконе, но не на земле, а в более высоких воздушных сферах, и вижу всю свою жизнь: детство, проведенное в Читтагонге и Патне, где однажды прямо во время завтрака на стол упала змея. Я видел нашего пункаваллу, «слугу с опахалом», у которого была изуродованная нога; отца с матерью, на редкость плохо подходивших друг другу, моих ужасающих дедов, уроженцев Нортумберленда («Гог» и «Магог» – так называл их мой брат). Я видел наш дом в Кентербери и то, как плакала моя мать, понимая, что отныне ей предстоит вечно испытывать на себе все прелести английской «ревматической» погоды… Все подробности той моей жизни казались на редкость милыми, нежными, очаровательными, но совершенно неважными, точно мир детских игрушек, которому суждено быть бесследно уничтоженным. И все же мысли о прошлом наполнили меня ощущением удивительного покоя, какого я никогда не испытывал. Возможно, это и было то самое состояние души, которого стараются добиться индийские факиры и буддийские монахи.
Затем передо мной возникла группа мальчишек из нашей деревни, которые голышом купались в мельничном пруду – там река замедляла бег и разливалась довольно широко. Я почувствовал, как одежда как бы сама собой слетает с меня, и вот я уже бултыхаюсь в холодной воде среди бесчисленных серебристых пузырьков воздуха, а вокруг так и мелькают белые руки и ноги моих приятелей – Соломона, сына нашего кузнеца, который всегда носил в сапоге нож, и того рыжего мальчишки, которого мой дед как-то поймал, когда тот ставил силки на кроликов, и выдрал хворостиной, и моего кузена Патрика, который в девятнадцать лет погиб во время пожара в каком-то доме. Я плыл, очень стараясь держать голову повыше над водой – мне вдруг стало страшно и показалось, что я могу утонуть. И вдруг прямо передо мной появился Эдгар. Я протянул к нему руки, он подхватил меня под мышки и вместе со мной поднялся высоко над землей, устремляясь навстречу свету и потокам воздуха…
А потом вдруг оказалось, что это вовсе не Эдгар, а Кристофер. Умирающий Кристофер. Кристофер в последние часы своей жизни, когда его загорелая кожа стала красной, туго натянутой, шелушащейся, и от него ужасно воняло потом и экскрементами, а глаза его были так расширены, словно он с ужасом рассматривал нечто далекое и жуткое. Время от времени изо рта у него вылетали какие-то бессвязные слова: «Сядь, сядь, сядь… Ключ, ради бога… Лошади сегодня утром…» Кристофер крепко сжимал меня в своих объятьях, и, как я ни пытался вырваться, мне стало ясно, что вскоре он умрет и заберет меня с собой.
И тут «Кристофер» перестал быть Кристофером, а превратился в существо с рисунка Семперсона, одновременно похожее и на человека, и на медведя, и на ящера. Я видел кусочки подгнившей плоти, застрявшие в желтых зубах чудовища, видел его глаза, похожие на оранжевые мраморные шарики, видел, как в его шерсти копошатся бесчисленные вши и блохи…
Вдруг видения кончились, и я вновь оказался в полном одиночестве, перепуганный и замерзший, а вокруг была лишь непроницаемая тьма страшной пещеры, и больше всего мне хотелось вернуться обратно, в свои сны или видения.
